Книга Беспринципная, страница 29 – Юлия Резник

— Ну, помог, — киваю, стараясь не показывать, как у меня внутри всё сжимается. — На него тетя Ануш с Седкой насели — ну и…

— Ага. Ты береги его, доченька… Такие мужчины — они… — глаза у матери делаются почти трезвыми, даже голос меняется. — Они на дороге не валяются. И не смотри так. Я всё понимаю. Всё вижу.

— Хватит, мам, — прошу я чуть резче, чем надо. — Лечись. Думай о себе. А не о мужиках!

— Да я же не об этом совсем! Скажешь тоже. Просто… Ты у меня хорошая. Правда. Я — никудышная мать, Зоенька. Но ты… Ты не повторяй мою судьбу. Поняла?

И вот тут в горле встаёт ком. Такой плотный, что мне приходится отвернуться. Чтобы не поддаться. Не сорваться. Не сказать, что она не оставила мне, мать его, выбора не беречь! Чтобы не повторить, ага… Чтобы вырваться из этого замкнутого круга!

— Пойду я. Младших еще ужином кормить, кур закрыть. У тебя всё нормально? Всего хватает?

— Хватает, — кивает она и внезапно тихо добавляет: — Спасибо, что пришла.

Когда выхожу, солнце уже садится. Оранжевый свет режет глаза. И, может, именно от этого они предательски щиплют.

Еще час тряски до дома да приготовленный наспех ужин выматывают так, что я валюсь в кровать, когда и восьми нет. Среди ночи просыпаюсь, как от толчка. Прислушиваюсь к себе. Внутри зудит смутное беспокойство. Ворочаюсь с бока на бок, а потом понимаю, что таки забыла закрыть курятник! А у нас ласка промышляет. В прошлом году Сидоровым всю птицу передушила.

Вскакиваю с кровати так резко, что одеяло спадает на пол. Ноги с глухим шлепком касаются пола, и я, матерясь себе под нос, выскакиваю на улицу, готовая к кровавому экшену. Но там на удивление тихо, только стрекот кузнечиков, да редкое уханье совы доносится откуда-то с окраины.

Сбегаю по ступенькам босиком, едва не навернувшись. Калитка предательски скрипит, и я злюсь — наверное, проще сказать, что в этом доме не требует починки! Но сейчас не до этого.

У курятника темень — хоть глаз выколи. Подхожу, хлопаю ладонью по двери, слышу испуганное шебуршение внутри — живы, слава богу. Проворачиваю щеколду, подпираю дверь обломком кирпича, радуясь, что все обошлось, и вдруг слышу странные глухие звуки, доносящиеся с соседнего участка. Один, второй, третий… Подхожу ближе, и к этим звукам примешивается то ли свист сорванного дыхания… то ли из последних сил сдерживаемые рыдания.

Сердце оступается. Я приподнимаюсь на цыпочки, всматриваясь в темноту. Задний двор Гаспарянов как на ладони, хоть и в полутьме. Свет давно уже не горит. Даже обычно подсвечивающиеся дорожки темные.

Пробираюсь ближе, пригибаясь, словно воришка. И вижу его. Арман Вахтангович в одних низко сидящих трениках, потный, разгоряченный и злой молотит кулаками по подвешенной на старой липе боксерской груше. Рядом на табурете валяется наполовину опорожнённая бутылка коньяка. И ни стакана тебе, ни закуски…

— Сука-сука-сука, — сипит он и смачно бьет с правой. Груша взвизгивает на цепи и раскачивается обратно. Арман Вахтангович перехватывает её и, отдышавшись, бьёт снова, но уже левой. Плечи его ходуном ходят. Спина мокрая от пота. На костяшках кровь — он даже не удосужился надеть перчатки!

— Ты, сука, не сдашься, слышишь… Встряхнись! — выдыхает он, и я не сразу понимаю, к кому обращены слова. То ли к груше, то ли к себе. То ли к тёте Ануш.