Книга Исключительно твой, страница 51 – Юлия Резник

— Вот как?

— Надо разговаривать. Он не дурак, понимает, в каком незавидном мы сейчас положении. И наверняка будет торговаться.

— Я что-нибудь придумаю.

— Нет уж, Марат. Ты сейчас заляжешь на дно. А я попытаюсь исправить все то, что ты наворотил.

— И что же мне делать?

— Отдохни пару дней. Успокой нервы. Тебе это пойдет на пользу.

Стискиваю зубы. Какой «отдохни», когда такое происходит? Но спорить с отцом не решаюсь. Иду к себе. Сотрудники приемной отводят глаза. Видно, не знают, как реагировать на случившееся. И я их в этом очень понимаю. Прикрываю дверь. Устало оседаю на кресло. Костяшки стягивает запекшаяся кровь. Встряхиваю рукой, взявшиеся коркой ранки лопаются. И кое-где опять выступают рубиновые капли. М-да… Засада. Но был ли хоть какой-то шанс не доводить до этого? Прокручиваю еще раз в голове все, что произошло, максимально дистанцируясь от ситуации. Нет… Ни один мужик на моем месте не сдержался бы. Коваленко лил грязь и чернил. Так что я был в своем праве.

— Можно?

— Да, конечно. Заходи.

Выпрямляюсь. И пока Афина идет ко мне через кабинет, внимательно за ней наблюдаю.

— Как все прошло? — в ее голубых глазах фонит тревога. — Что я могу сделать? Как помочь?

— Никак. Все со временем образуется. — Качаю головой и неожиданно даже для себя самого интересуюсь: — Как ты вообще в него вляпалась?

Афина сглатывает. Отводит глаза…

— Да как? Как все красивые девочки. Он увидел меня где-то и стал ухаживать. А я ведь на тот момент ничего подобного не знала. Мне просто любви хотелось. Ну, вот и завязалось все…

— Понятно. А то, что он женат, тебя не смутило? — встаю, на нее не глядя. Не понимая даже, за каким чертом у нее это спрашиваю. Видно, слова отца все же сделали свое дело. Затронули нужные струны. Нельзя этому поддаваться. Ведь на то у него и расчет.

— Почему же? Смутило.

Что-то в голосе Афины заставляет меня резко обернуться и заглянуть ей в глаза.

— Извини. Я не осуждаю.

— А по-моему, да. — Ну вот. Я не ошибся. Аж холодок по коже от ее ледяной улыбки, которая непонятно как сосуществует вместе с просочившейся в голос горечью. — Извини, если не дотягиваю до твоих стандартов.

Еще раз улыбается и, крутанувшись на каблуках, шагает прочь. Нагоняю ее у двери. Обхватываю тонкую талию. Губы в волосы шепчут:

— Глупости не говори. И не смей ко мне спиной поворачиваться. Я же так не делаю.

Ни в прямом смысле. Ни в иносказательном.

Веду вверх по груди, касаюсь пальцами бьющегося на шее пульса… А она кошкой тычется лицом в мою ладонь. А она шепчет жарко, касаясь пересечения линий сердца и жизни губами:

— Я просто очень боюсь.

— Чего?

— Что они разлучат нас.

— Кто они? Ну! Кто?

— Не знаю. Твои родители, традиции, чужой наговор…

— Что ж ты совсем в меня не веришь? Я этого не допущу. Я люблю тебя. Тебя одну. Никого больше.

Говорю, а на самого так накатывает, что дышать нечем. Афина ловит мои пальцы губами, впускает в рот. Трется задницей о стояк, высекая искры из глаз, а изо рта — хриплые надсадные вздохи.

— Дверь!

Идем не разлепляясь. Проворачиваю замок. Рву юбку вверх. Касаюсь обнаженного бедра. Чувствую страшную дрожь, охватившую ее тело, и как она проходится обжигающе горячим языком по моим разбитым костяшкам, слизывая кровь.

— Что ты со мной делаешь?

— Люблю…