Книга Трое. Любовь по понятиям, страница 3 – Ирина Серебрянская

А красота в ней была. Особая — неброская, северная, волжская. Такие лица писали старые мастера на иконах: овал мягкий, чуть удлинённый книзу, нос тонкий, с лёгкой горбинкой, губы — не пухлые, но чётко очерченные, с припухлостью, которая появлялась, когда она волновалась или плакала. Главное же — глаза. Большие, серо-голубые, обрамлённые длинными, чуть рыжеватыми на кончиках ресницами. В них была глубина — не та, что бросается в глаза сразу, а та, в которую надо вглядеться, чтобы увидеть.

Бабушка часто говорила: «У тебя глаза дырявые, Марта. Всё видят, всё принимают, ничего не отдают обратно. Такие глаза дар и наказание одновременно». Волосы она носила в косе — с детства привыкла, да и бабушка не разрешала стричься: «Девичья краса — коса». Коса была густой, тяжёлой, мыть её приходилось долго, сушить — ещё дольше, но она не жаловалась. В бабушкином доме вообще не принято было жаловаться. Жаловаться грех.

Работать — спасение.

Тело её было тонким, почти мальчишеским — широкие плечи (от гребли, от вёсел, от таскания воды), узкие бёдра, маленькая, почти плоская грудь, которую она стеснялась и прятала под бабушкиными кофтами. Но в этой тонкости была особая стать — гибкая, текучая, как у ивы над водой. Движения её были плавными, неторопливыми — сказывалась привычка к тяжёлому деревенскому труду, где каждое движение должно быть точным и экономным, иначе к вечеру просто упадёшь.

Она не знала, что со стороны это выглядит красиво. Не знала, что мужчины- местные, кимрские — заглядываются на неё, когда она идёт к реке с коромыслом, или наклоняется за картошкой, или просто стоит на крыльце, подставив лицо солнцу. Не знала — потому что бабушка не учила её этой науке. Бабушка учила другому: терпению, молитве, работе.

Пироги у бабушки были особенные. С капустой, с грибами, с яблоками — но главное, с любовью. Бабушка Агафья Петровна, сухонькая, быстрая, с натруженными руками и глазами, которые видели насквозь, умела вкладывать душу в каждое движение. Месила тесто, приговаривая молитвы, и Марта, маленькая, сидела тут же, на лавке, наблюдая за этим таинством.

— Тесто, Марта, оно живое, — говорила бабушка, осыпая руки мукой. — Его бить нельзя. Его любить надо. Тогда и пирог получится — загляденье. И Марта училась любить. Училась так, как умела: молча, глубоко, навсегда. Всю свою нерастраченную нежность она отдавала бабушке, дому, реке, этим старым ивам за окном. Она не знала, что скоро эту нежность придётся отдавать другим. И что другие будут совсем не похожи на ивы и на бабушку. Марта любила этот дом. Любила просыпаться под петушиный крик, любила бежать босиком по росе, любила запах сена, привезённого с покоса, любила вечера, когда они с бабушкой сидели на крыльце, пили чай с мятой и смотрели на закат.

Счастье, оно не в деньгах, внучка, — говорила бабушка, глядя на догорающее солнце. — Счастье — это когда ты дома. Когда есть кого любить и кто тебя любит. Запомни. Марта запоминала. И думала, что так будет всегда.

Она ещё не знала, что дом может рухнуть. Что любовь может умереть вместе с человеком. Что счастье — это не то, что имеешь, а то, что успел удержать.

Бабушка умерла в начале октября.

Умерла тихо, во сне — легла вечером, сказав: «Что-то я притомилась, Марта», а утром не проснулась. Лежала с лицом спокойным,