Книга Трое. Любовь по понятиям, страница 10 – Ирина Серебрянская

У нас, — подтвердил Борис. — Вдвоём. Ты поняла?

Она не поняла. Но кивнула — чтобы не разозлить.

Если будешь делать, что скажем, — продолжал Борис, — будешь сыта, обута, одета. И в безопасности. Если попробуешь сбежать или кому пикнешь... сама понимаешь.

Понимаю, — прошептала Марта.

Андрей улыбнулся — той улыбкой, от которой у неё почему-то защемило сердце.

— Не бойся, — повторил он. — Мы не кусаемся. Почти.

Борис хмыкнул — то ли одобрительно, то ли насмешливо.

В машину её, — приказал он. — В хату. Ко мне.

К нам, — поправил Андрей тихо.

Борис посмотрел на него долгим взглядом. Кивнул.

— К нам.

Когда её тащили по коридору, мимо каких-то ящиков, бочек, мимо открытой двери, за которой мелькнули люди с оружием, Марта вдруг обернулась и посмотрела на них.

Они стояли рядом — двое таких разных, но таких похожих в чём-то главном. Борис — скала, надёжность, сила. Андрей — тень, ум, нежность. И оба смотрели на неё. В их взглядах было что-то, от чего у неё перехватило дыхание.

Они хотели её. Не так, как хотели те, в переулке, — не как мясо. Иначе. Глубже. Страннее.

Она ещё не знала, что это значит. Но что-то подсказывало: её жизнь только начинается.

Чёрный джип вёз её в ночь. Москва проплывала за тонированными стёклами — огни, вывески, ларьки, люди, которым не было до неё дела. Марта сидела на заднем сиденье, зажатая между двумя амбалами в спортивных костюмах. Смотрела в окно и думала: «Бабушка, ты видишь? Я попала в ад. Но в этом аду меня не убили. Меня... выбрали. Зачем?» В тёмном стекле отражалась девушка — маленькая, бледная, с огромными глазами и спутанными волосами. Она смотрела на себя и не узнавала. Но что-то в этом отражении было новое. Что-то, чего не было раньше. Она была нужна. Двум сразу.

Она ещё не знала, что ад бывает разным. Что в этом аду она встретит не одного монстра, а двух. И что эти двое станут для неё всем.

Но это будет потом.

А пока — ночь, джип, чужой город и впереди — неизвестность.

Москва, октябрь 1994

Джип остановился возле высотного дома на Котельнической набережной Таких Марта не видела даже по телевизору — сталинские высотки, мрачные и величественные, с башенками, шпилями и тяжёлыми, внушающими трепет фасадами. Внутри пахло дорогим лифтом — кожей, деревом и ещё чем-то неуловимо чужим, столичным, недоступным.

Её завели в квартиру на тринадцатом этаже и просто оставили. Дверь захлопнулась с тем особенным, металлическим звуком, какой бывает только у очень дорогих, очень надёжных замков. Марта стояла в прихожей и не могла двинуться с места.

Квартира была огромной. Такой огромной, что в ней можно было заблудиться. Высокие потолки, лепнина, тяжёлые портьеры на окнах — и одновременно бардак, запустение, следы мужского, холостяцкого быта, в котором женщины не было давно, а может, и никогда.

Дорогая итальянская плитка на полу, но в углах — пыль и окурки. Кожаный диван, но на нём — гора несвежей одежды, брошенной как попало. Огромный японский телевизор «Sony» с видеомагнитофоном, а на журнальном столике пустые бутылки из-под коньяка, немытая посуда, пепельница, полная бычков. Марта медленно прошла в комнату, стараясь ступать бесшумно, будто боялась разбудить зверя. Пальто её, старое, промокшее под начинающимся дождём, противно липло к телу. Волосы, так и не приведённые в порядок после подвала, падали на лицо спутанными прядями. Она чувствовала себя грязной, жалкой, чужой в этом холодном великолепии.