Книга Убийственно розовый сад, страница 32 – Диана Пенроуз

— Разумеется, – Агата мягко улыбнулась, поощряя ее.

— С чего вы вообще взяли, что это был не сердечный приступ?

— А вы? – ответила Агата вопросом на вопрос, и Пенелопа уже не в первый раз подметила у нее эту привычку.

Но на сей раз Пенни не смутилась и не отступила.

— Я первая спросила, – мягко, но настойчиво парировала она. – Пожалуйста, ответьте.

Агата на секунду задумалась, ее пальцы принялись водить по узору на деревянной столешнице.

— Слишком… театрально, – наконец произнесла она, подбирая слова. – Все было идеально подстроено. Момент, поза, сам факт, что это случилось с проигравшим, который был главным кандидатом на победу, сразу после оглашения результатов. В природе, конечно, бывают совпадения, но эта смерть была уж слишком сценичной.

Она посмотрела прямо на Пенелопу, и ее взгляд стал острым.

— Плюс ваша перчатка, – закончила она, как будто ставя точку в своем умозаключении.

— Да, перчатка, – тихо, глядя куда-то в пустоту перед собой, повторила Пенелопа, снова чувствуя в кармане призрачный вес той самой окровавленной вещицы.

В этот момент официант, он же хозяин лавочки и, по всей видимости, повар, снова показался из-за стойки. Он двигался легко и плавно, держа перед собой двумя руками большой черный поднос, на котором весело подпрыгивал и дребезжал пузатый стеклянный чайник. Чайник был очень похож на тот, в котором Пенелопа по утрам заваривала себе облепиху. Рядом на подносе красовались две тарелки с идеально круглыми румяными блинами, от которых поднимался в воздух соблазнительный пар.

Мужчина бесшумно опустил поднос на стол перед гостьями и, не произнеся ни слова, так же молча удалился, оставив их наедине с этим пиршеством для глаз и обоняния.

Пенелопа сделала глубокий жадный вдох. Аромат свежеиспеченных блинов показался ей не просто домашним, а каким-то… каноническим. Хотя в ее семье блины никогда не были традицией, этот запах вызвал острое чувство ностальгии по какому-то теплому, беззаботному детству, которого у нее на самом деле никогда не было.

Ее взгляд прилип к тарелке. Блины лежали стопкой, один на другом, идеально ровные, как нарисованные. Их золотисто-коричневая поверхность, испещренная характерными темными точками, блестела от растопленного масла, нанесенного щедрой рукой. Каждый блин был пронизан множеством мелких, идеально круглых дырочек, создававших ажурный узор, – верный признак того, что тесто было замешено вручную и дышало правильным жаром. Они выглядели одновременно и воздушными, и упругими, обещая хрустящую корочку по краям и нежную, чуть влажную текстуру внутри.

Чайник в середине подноса выглядел волшебно. Сквозь прозрачное стекло было видно, как на самом его дне, словно диковинная морская анемона, лежал крупный полураспустившийся цветок гибискуса, окруженный темно-синими ягодами бузины и смородины. Сам напиток имел глубокий бордово-синий оттенок, а из изящного носика вился легкий душистый дымок. Это была не просто заварка, а целая скульптурная композиция, живая и дышащая.

Пенелопа снова невольно вспомнила свой скромный облепиховый чайник. Она ведь тоже ценила эстетику, и внешний вид напитка для нее всегда играл не меньшую роль, чем его вкус. Но то, что подали им здесь, в этой лавке, находилось на ином уровне. Описать словами это отличие было невозможно – слишком утонченным и глубоким оно было. Его можно было только почувствовать.