Книга Роковой саквояж, страница 92 – Елена Дорош

Последней каплей стало то, что именно в день опубликования Манифеста о праздновании юбилея дома Романовых Маклаков был окончательно утвержден в должности министра. Это взбесило его противников окончательно.

И все же… все же… Не настолько глуп Коковцов, чтобы прямо явить свои намерения. Да и стоит ли так рисковать ради низвержения неугодного министра?

Есть и еще одна версия, равно безумная и допустимая. Маклаков, так же, как Столыпин, крайне негативно относится к Распутину. Ходили же слухи, что именно «дорогой друг» императрицы, провидец и целитель, имел к убийству Столыпина прямое отношение. Разумеется, дальше слухов дело не пошло, но уж больно упорными они были.

Не случилось ли и нынче нечто подобное?

Мог ли старец иметь отношение к событиям в Костроме?

Эта мысль напугала Троицкого. Нет, этого быть не может! Для Распутина царская семья — охранная грамота на все случаи жизни и индульгенция от всех грехов. А грехов тех немало! Не стал бы умный и хитрый старец пилить сук, на котором устроился с таким комфортом.

Захар еще долго убеждал себя, что Правовед вовсе не глава заговора, возможны десятки других вариантов, но так и не убедил.

Более того: чем активнее он уговаривал себя, тем яснее становилось, что за всем стоит именно Василий Алексеевич Маклаков и с ним еще двое, личности которых придется установить, хотя было ясно, что всех их объединяла принадлежность к масонам. Знаки рядом с фамилиями не оставляли в этом сомнений.

Что ж. Масоны и не такие дела проворачивали.

Это было ужасно, но это было очевидно.

Вот почему замолчал министр, вот почему перестал выходить с ним на связь.

Он тоже ЭТО понял.

Захар все мерил и мерил комнату шагами, и у Грушки от переживаний за него уже выступили слезы. Она даже решилась постучать и подняла кулачок, но дверь внезапно отворилась, и отец Антоний, кивнув, словно не было ничего обычнее, чем то, что она дежурила под дверью, произнес:

— Отправить телеграмму сможешь?

Обидеться Грушка не успела. Кинувшись к столу, он написал на листке несколько слов и, протянув ей, сказал:

— Поторопись.

Грушка невольно бросила взгляд на листок.

«Санкт-Петербург Набережная реки Фонтанки дом пятьдесят семь Маклакову Жду два дня дом Московской» — вот что было там написано.

Текст ничего ей не объяснил, но и не напугал.

Было бы хуже, если бы он написал: «Выезжаю ждите целую».

Тогда бы она сразу поняла, что ее жизнь кончилась, а так… еще неизвестно.

Грушка побежала давать телеграмму, а Троицкий отправился к Киселеву, который от хорошего ухода стал наконец поправляться. Тело страхового агента крепло день ото дня, но память возвращалась медленно. Из интересующего Троицкого выяснилось только, что о зашитой в подкладку записке Киселев не знал.

Что ж, агент чист, и это хорошая новость. Одним подозрением меньше.

Через два дня Захар должен встретиться с Маклаковым у Михиных, ну, а если тот не появится…

Значит, все еще хуже, чем он думал.

Николай Алексеевич приехал ранним утром и ждал Троицкого в беседке за домом. Поздоровались за руку.

— Что сам не приехал? Меня зачем вызвал? Есть причина?

Троицкий не был удивлен тому, что Маклаков изображает неведение, и ответил в тон:

— Причина? Причина есть. Как не быть! Семеро террористов, замышляющих убийство императора и всей фамилии.