Книга Роковой саквояж, страница 72 – Елена Дорош

Оторопев, Троицкий несколько минут стоял над ним, пытаясь угадать, куда мог подеваться едва живой больной, и тут от кровати у окна послышался шепот:

— Нету его больше…

Вздрогнув, Захар обернулся. На него глядел грузный дядька с порезами по всему лицу и синяком под глазом.

— Умер?

— Нет, не умер. Девка одна его увела.

— Ка… какая девка?

— Круглолицая такая. Монашка или кто.

— Куда увела?

— Да кто ж ее знает. Доктор ругался, лихоманкой ее называл. Я только поступил, от боли маялся. А тебе он зачем?

Ни слова не говоря, Троицкий вышел из палаты и, оглядевшись, не видит ли кто, подался на выход. Без Киселева здесь делать нечего.

Во дворе навстречу ему вылез из кустов тот, кто сторожил его в первый день, — Илья.

— Ты чего? Оклемался, что ли, уже?

— Я же говорил: укольчик — и все пройдет.

— Ну, тогда пошли, а то я замерзать начал.

По пути Троицкий ломал голову над тем, что заставило Грушку выкрасть Киселева из больницы, и вдруг вспомнил разговор, который слышал, лежа связанным на полу. Лошадник тогда поручил «навестить» агента в больнице. Скорее всего, бандиты действительно явились, чтобы убить беднягу. Но как Грушка догадалась? Да ладно, догадалась — умудрилась перехитрить бандитов! Вот бедовая девчонка!

Только куда они с едва живым Киселевым подевались?

Между тем Грушка была совсем рядом, через две улицы. Мыла уборную, наказанная за ослушание. Она и забыла, что пошла с поручением! Вернувшись, кинулась к сестре Марфе с вопросами, не бывал ли нынче в обители отец Антоний и не знает ли кто, где он живет. Та аж глаза вытаращила от такой наглости, а придя в себя, с криками и бранью погнала Грушку прочь, да еще наказание придумала хуже некуда: кроме уборных заказывалось ей отлучаться из монастыря под страхом геенны огненной, в которой гореть Грушке, коли ослушается.

Другая на ее месте обливалась бы слезами и молилась о спасении своей грешной души, но Грушка только стиснула зубы и, ни слова не говоря, пошла исполнять приказание. Геенна огненная ее не пугала. Она боялась, что больше никогда не увидит отца Антония.

Глубокой ночью Грушка вернулась в келью, но спать не легла. Надела на подрясник теплую вязаную кофту, повязала потуже монастырский платок и, тихонько выйдя за дверь, направилась в дальний угол сада.

Хватились ее не сразу. Только после утреннего правила сестра Мария заметила, что девчонки нет в толпе послушниц. Кинулись искать, но Грушки простыл и след.

— Ну, погоди, лихоманка ты этакая! — в сердцах вскричала сестра Марфа. — Вот я тебе!

Утро Грушка встретила на пристани, где с зарей уже начал собираться разный народ: рыбаки в предвкушении улова, крючники и грузчики в ожидании раннего парохода, попрошайки всех мастей и торговки с корзинами, наполненными свежим молоком, пирогами и всяким другим печевом. От съестного духа у голодной Грушки закружилась голова.

Но хуже было другое. Она собиралась искать отца Антония, но теперь ее решимость потихоньку испарилась. А ну как он не хочет, чтобы его нашли? Надоело, что она за ним таскается, вот и решил отделаться от прилипалы.

Или тут не о ней речь? Дело важное у него, не до пустяков. И не пропал он вовсе, а… затихарился. От врагов скрывается или задумал чего. Станет она про него спрашивать, только хуже сделает. Лишнее внимание привлечет. А ему, возможно, это хуже горькой редьки.