Книга Роковой саквояж, страница 71 – Елена Дорош

Если не так, то пора признаваться в собственном непрофессионализме.

Не хочется, конечно. Но так ошибиться? Неужели он и вправду был в нее влюблен? Ничем другим подобной слепоты не оправдать.

Ладно. Посыпать голову пеплом преждевременно. Проверить, кем является Ирэн на самом деле, несложно. И он это сделает.

Итак, Исполнитель. Наверняка известен не всем членам группы. Но Савва и Богдан его знают. И знают именно в лицо.

Значит, узнает и он.

Казначеем займется Дмитрий.

Остается Правовед. Вот до кого добраться будет по-настоящему трудно.

Он не имеет отношения к страховой компании. Он не появится в Костроме.

Может быть где угодно, хоть в Париже, но именно он дергает за ниточки. Управляет и Казначеем, и Исполнителем. Всеми ими.

Кто же он?

Ни одной зацепки.

Возможно, Киселев что-то знает? Возможно даже, что именно он зашил записку в подкладку, получив ее от Казначея? И, возможно, между ними упоминались другие имена? Не Правоведа, но тех, кто с ним связан?

Нет, это фантазии, не более. Он всего лишь курьер.

К тому же Киселев ничего не помнит. Или играет в потерю памяти. Возможен и такой вариант.

Чтобы выяснить это, надо попасть в больницу. До этого момента он задавал Киселеву одни вопросы, теперь задаст другие.

Что-что, а вопросы задавать он умеет. А еще умеет мастерски имитировать приступ язвы, падучей болезни или сердечный. На выбор. Одного его, разумеется, не выпустят, но не будет же соглядатай торчать в палате весь день.

План был хорош, оставалась некая опасность, что его узнают медсестры или кто-нибудь из врачей. Борода все еще была приклеена к лицу, но в обычной одежде на священника Троицкий все же походил мало. К тому же, когда люди видят перед собой рясу с наперсным крестом, на лицо особого внимания не обращают. А если и обращают, то не запоминают. Крест заслоняет человека.

Вряд ли в больнице будет иначе. Там вообще смотрят не в лицо, а туда, где тебе больно. А уж на бедняков даже люди, давшие клятву Гиппократа, не смотрят вообще.

Приступ случился вечером.

Троицкому стало так плохо, что испугался даже Савва.

— Везите его куда хотите! Только бы тут не кончился!

— Мне бы в больницу, — задыхаясь и истекая потом, шептал бледный, как смерть, Троицкий. — Там знают, что делать. Денек отлежусь и все в порядке будет.

— Почем знаешь? Может, помрешь?

— Не помру. Не впервой со мной такое. Вот увидите, стану краше прежнего.

— Если шутит, помирать не собирается, — согласился Богдан и вызвался доставить беднягу в больницу.

Все случилось, как Троицкий планировал. Сдав стонущего больного медсестрам, Богдан уселся в приемном покое, однако был выгнан оттуда на улицу. Собирался ли он ждать там до утра, Захару было неинтересно. Даже лучше, если бы ждал.

На его счастье врачей в больнице уже не было. Кое-кто из них запросто мог разоблачить симулянта, а это означало бы провал. Сестричка уложила его на койку в коридоре — в палатах мест не осталось, — дала выпить микстуры и велела успокоиться, с чем Троицкий согласился немедленно, перестав корчиться, как только она скрылась за поворотом.

Через некоторое время больница угомонилась, хотя полной тишины здесь не наступало никогда. Выждав, Троицкий слез со своей койки и направился в палату Киселева.

Все ее обитатели крепко спали, а на месте страхового агента лежал… нерусский старик с длинной бородой.