Книга Роковой саквояж, страница 49 – Елена Дорош

— И часто ты так проводишь ночи? — поинтересовался он, устраиваясь.

— Иногда бывает, — хмыкнула Грушка, и Захар в который раз удивился, подумав, что маленькая послушница живет очень странной жизнью.

Он хотел расспросить девочку о житье-бытье и, может быть, узнать лучше. Пока собирался, раздумывая, нужны ли ему подобные, пусть мимолетные, но все же привязанности, вдруг увидел, что девочка спит, облокотившись на жесткую то ли перегородку, то ли часть какой-то мудреной декорации.

Против воли Захар Ильич почувствовал жалость к своей маленькой спасительнице — ведь в самом деле спасла! — и, присев рядом, переложил ее голову себе на плечо.

Он собирался обдумать свои дальнейшие действия, но спящая рядом девочка так сладко сопела, и от нее веяло таким теплом, что Троицкий, не заметил, как уснул сам.

Его разбудил запах. Такой знакомый и родной, что защемило сердце. От этой боли он пробудился и не сразу понял, откуда тот идет. Оказалось, что он спал, уткнувшись в макушку своей спасительницы, и пахло от ее волос точно так же, как от матушкиных, когда в детстве она иногда прижималась головой к его лицу, обнимая.

Осторожно переложив Грушкину голову на свою тужурку, Троицкий поднялся, разминая застывшее от неудобной позы тело, подошел к маленькому запыленному окну, выходившему во внутренний двор, и в утреннем свете увидел остатки полотняной фабрики Дурыгина, которому когда-то принадлежала земля на Павловской улице, а левее — ограду Дворянского собрания. Неожиданно и не к месту подумалось, что следующее за Собранием здание принадлежит только что открытому музею местного края, который он хотел, да так и не удосужился посетить.

Интересным было то, что устроители музея использовали празднование трехсотлетия дома Романовых как предлог, чтобы выпросить у правительства денег, и добились своего. Здание, правда, получилось чересчур вычурное, но привлекающее внимание.

Надо как-нибудь все же туда зайти.

Он думал совсем не о том, о чем следовало размышлять человеку, едва избегшему смерти, которому к тому же предстояло в сжатые сроки выполнить труднейшее задание, и в конце концов разозлился на себя.

Рассиропился? На лирику потянуло? Часики, однако, тикают, а до саквояжа одному не добраться!

— Болван ты, братец, — произнес он вслух и вдруг боковым зрением заметил какое-то движение в театральном дворе.

Захар прильнул к стеклу.

Из здания бывшей фабрики вышел и остановился, оглядываясь, человек, показавшийся ему знакомым. Через секунду Троицкий узнал его: тот самый, что подходил к Ирэн на площади.

Судя по всему, ночь «студент» провел здесь. Здание нежилое и несколько лет стоит закрытым. Значит, не для всех.

Долго гадать, что мог делать в этом месте «студент», не пришлось. Следом вышли еще двое, и один из них протянул тому оружие. Наметанным взглядом даже в неверном свете едва занимающегося утра Троицкий определил безошибочно: «Парабеллум».

Усовершенствованный образец военно-охотничьего пистолета? И на кого же господа студенты собираются охотиться?

Впрочем, догадаться несложно.

Трое стоявших о чем-то разговаривали и, кажется, уходить не торопились. Чувствуют себя в безопасности, сообразил Троицкий.

Он оглянулся на спящую Грушку. Не получится защитить ее от гнева монахинь. Придется девочке справляться самой.