Книга Роковой саквояж, страница 47 – Елена Дорош

— А то куда же?

— Так он в другой стороне.

— А я пройтись решила. Свежим воздухом подышать.

— Ну и вруха ты, — распутывая с ее помощью веревки, покрутил головой Троицкий. — А еще в монахини метишь.

— Не собираюсь я ни в какие монахини! — шепотом вскричала Грушка. — Я доктором хочу стать или пианисткой!

— Родственные профессии, ничего не скажешь, — растирая запястья и глядя на дверь, произнес Захар.

Грушка промолчала, и ему вдруг стало стыдно. Девчонка пробралась к нему, рискуя жизнью, а он насмехается над бедным ребенком.

Каяться, впрочем, времени не было.

— А что же Киселев? Одного оставила?

— Выгнали меня. Почти сразу, как вы ушли. Сказали, что днем народу полно, и в моем торчании смысла нет. Я упиралась, честно, а потом Ольгу Петровну попросила присмотреть. Она обещала.

Больше ничего не сказала, но Троицкий и без слов понял, почему она так и не вернулась в больницу. Его кинулась спасать.

— Ладно, не переживай, разберемся, — бодрым тоном заявил он, поднимаясь. — А пока давай-ка выбираться отсюда. Иди за мной.

— Лучше вы за мной.

Не успел он моргнуть, как Грушка оттерла его от двери и потянула за руку.

— Выйдем тем же путем. Там никого. Все внутри. Пьяные. На ногах не стоят.

Однако один на ногах еще держался. Они наткнулись на него у черного входа, когда до спасительной двери оставался шаг.

— Куда? — зарычал бугай, застегивая штаны.

Захар дернул Грушку за руку, намереваясь запихнуть себе за спину, но она его опередила. Шагнула и плеснула в пьяную рожу из того самого пузырька.

Вскрикнув и закрыв лицо, бугай отшатнулся, они в две руки рванули дверь, вывалились наружу и побежали прочь. Удивительно, что маленькая Грушка от него, длинноногого, не отставала, еще и командовала, куда сворачивать.

Они неслись по каким-то переулкам, ныряли в заросли, как называла их Грушка — чапыжи, перескакивали через заборчики, юркали в щели и наконец выскочили на берег реки Костромы в совершенно незнакомом Троицкому месте.

— Все, теперь не догонят, — валясь на траву за штабелями бревен, прохрипела Грушка.

Он и сам дышал, как загнанная лошадь, поэтому, не раздумывая, повалился рядом.

Отдышавшись, она повозилась и вдруг спросила:

— Как же вы так обмишурились, батюшка?

— Чего?

От неожиданности Троицкий сел и уставился на нее в крайнем возмущении.

— Что ты сказала? Я… что?

— Обмишурились, — не моргнув глазам, повторила девчонка. — Попались в лапы бандитов, лежите себе и ничего не делаете. Даже выбраться не пытались.

— Так я тебя ждал.

— Врете!

— А что, только тебе врать можно? Ты лучше скажи…

Но говорить она не стала. Почуяв, что беседа сворачивает на зыбкую почву, вскочила и снова потянула его за собой.

— Батюшки святы! Да меня в обители убьют! Проводите, пожалуйста, батюшка, и скажите, что мы вместе в больничке задержались! Ну, будто бы там что-то такое случилось… страшное!

— А, кстати, наш синюшный болезный больше ничего не вспомнил?

— Нет, батюшка. Спал только. Каши, правда, поел, но горсточку. Слаб еще.

— Ну, хорошо. Пойдем спать. Так и быть. Замолвлю за тебя словечко в обители.

Находясь во власти благодарности и удивления перед смелой и такой милой девчонкой, Троицкий в порыве чувств взял ее за руку и повел.

Рука была теплая и чуточку дрожала в его ладони.

Однако Троицкий этого не замечал, думая о своем.