Книга Роковой саквояж, страница 37 – Елена Дорош

— Что вы здесь делаете? — в восторге спросила она.

— Решил проверить, как справляешься с заданием.

— Я не спала.

— Я так и думал.

— Я не спала. Я… мечтала.

— Мечтательница, значит. Похоже, так и есть.

— А вы не мечтаете? — обиделась задетая его небрежным тоном Грушка.

И услышала неожиданное:

— В данный момент как раз мечтаю.

— О чем же?

— Чтобы наш синюшный болезный открыл глаза и заговорил.

Ей стало любопытно.

— А вам зачем его разговоры?

— Много будешь знать, скоро состаришься.

«Не скажет», — поняла Грушка, но обижаться не стала.

— Мне кажется, он уже не в коме. Просто спит. Отсыпается, — сообщила она.

— Думаешь? — недоверчиво глянул отец Антоний.

— Сами посмотрите. Даже сейчас видно, что лицо расправилось, посвежело, и синева уходит. Дыхание, опять же, выровнялось. Пульс не прерывистый. И тело расслаблено, а раньше он как струна был и все время дергался. Кризис миновал. Теперь на поправку пойдет.

— Киническая картина описана довольно подробно, — подытожил он насмешливо, но взглянул на нее иначе.

Грушке показалось, что с некоторым уважением.

Она выпрямилась, вдохновившись, и уже собралась спросить, где он научился людей лечить, как вдруг болезный шевельнулся и мотнул головой. Они с батюшкой, не сговариваясь, склонились над ним и затаили дыхание. Больной кашлянул раз, другой и открыл мутные глаза.

Грушка хотела поинтересоваться, как он себя чувствует, но батюшка неожиданно стиснул ее руку, заставляя молчать, и спросил сам:

— Как вас зовут?

Больной повел глазами и с трудом сфокусировал взгляд на их лицах.

Отец Антоний повторил вопрос.

Тот прокашлялся, собираясь с силами, и тихо ответил:

— Аникей, — помолчал и добавил: — Киселев.

Пальцы отца Антония разжались, отпуская ее ладонь, и Грушка вздохнула с сожалением. Такая теплая.

— Вы помните, что с вами случилось, Аникей? — продолжал отец Антоний, словно забыв о ее присутствии.

Киселев взглянул с тревогой, но белый халат его успокоил.

— Не все.

— А что помните?

— Пароход. Я на нем плыл.

— Так. А потом?

Киселев поднял слабую руку и потер лоб.

— Не помню. А что со мной? И где я?

— Вы в больнице.

— Я заболел?

— Да. Но теперь поправляетесь.

— Я не помню.

— Это не страшно. Память вернется. Надо подождать.

— Может, водички? Или кисельку? — не выдержав, вступила Грушка.

Киселев нашел ее глазами и слабо улыбнулся.

— Простите, — смутилась она.

— А чаю можно? Сладкого?

Грушка взглянула на отца Антония.

— Можно, — разрешил тот.

Вскочив, она помчалась к дежурной сестре за чаем.

Господи, вот счастье-то! Очнулся! Жив!

Сделав два глотка, Киселев отвел ее руку, уронил голову на подушку и закрыл глаза.

— Слабый еще, — пояснила Грушка.

Отец Антоний задумчиво кивнул и вдруг спросил:

— Ты в монастыре сказалась, что останешься?

— Да когда? — удивилась она. — Вы же велели с места не сходить. Вот я и не сходила.

Он то ли вздохнул, то ли нет, но после велел немедля бежать в обитель и ложиться спать.

— Да не хочу я!

— Накажут.

— Ну и пусть!

Она хотела добавить, что ей не впервой, но остереглась. Подумает еще, что она безбашенная или вообще сумасшедшая! Не хочется совсем уж свое реноме портить!

Когда-то она неплохо говорила по-французски. Матушка учила. Теперь все забылось почти, но иногда, нет-нет да и всплывет в памяти какое-нибудь слово, вроде этого «реноме». Вот умора! Послушали бы в монастыре!