Книга Искатель, страница 82 – Джеймс Смайт

«Эмми, – говорит он, – зачем ты так? – Она заходит в одно из машинных помещений и закрывает за собой дверь. Он не пытается ее взломать. – Что случилось?» – снова спрашивает он, словно ответ может вдруг измениться. Она не отвечает ни слова, и он сдается, плавает у двери, а потом возвращается в каюту и всматривается в лица мертвых товарищей по команде.

Мне всегда хотелось знать, подслушивает ли УПИ наши разговоры. На тренировках нам отводили безликие, невыразительные комнаты, где позволяли собраться, выпить кофе и поговорить о себе. В то утро, когда я узнал, что прошел – обогнал Терри, нудную и слишком упертую Терри, – в то утро я рассказал будущим товарищам по команде, что мы с Еленой поссорились и она от меня ушла. Собрала в сумку лучшие платья – те, что надевала на важные встречи, когда хотела кого-то впечатлить, – и ушла. Разбила мой мобильник, швырнув его в ванну (пустую, но из твердого фаянса, и экран телефона засыпал сток осколками), изорвала мои рубашки, отбирая свои, – срывала их с вешалок, кое-где вспарывая по шву. Взяла машину и не сказала, куда уезжает. По телефону – по домашнему, почти никогда не звонившему, – сказала мне, что уходит и не вернется.

«Каждый твой шаг этого года сказал о тебе все, что мне следовало знать, – с запинкой говорила она. – Что ты за человек. – Казалось, она записала речь заранее и теперь читает с листа. Я будто слышал, как мать стоит у нее за плечом, подначивает. Мы с ней никогда не сходились во взглядах. – Ты доказал, что не желаешь выполнять эту работу, и серьезнейшим образом обманул мое доверие. – Я так и видел ее мать, наспех записывавшую слова на листке. – Когда покинешь дом, не жди, пожалуйста, возвращения. Не звони мне». Я видел, как ее мать по телефону рассказывает адвокатам, какой я ужасный человек.

В «зале ожидания» – так мы называли те комнаты – я рассказал обо всем остальным.

«Вернется», – сказал Арлен.

«Нет, – сказал Гай. – Если любовница сходит с ума, она уже не вернется. Я такое видел». Я не говорил им об Эмми, что причина в ней. Просто сказал, что Елена не смирилась с полетом. Все из-за полета.

«Может, ты не попадешь в окончательный состав и тогда сумеешь ее вернуть», – сказала Терри. Через два часа нас обоих вызвали в кабинет и объявили: меня берут, а Терри благодарят за потраченное время, напоминают, что она давала подписку о неразглашении, и говорят, что последнюю выплату она получит в конце месяца.

«Поздравляем, мистер Истон», – сказали мне и отправили обратно в зал ожидания, куда явились потом с бутылками шампанского. Мы кричали ура, аплодировали и ликовали. К вечеру объявили на пресс-конференции по всему миру. Нас одного за другим представляли, рассказывали, чем мы будем заниматься, а потом мы отвечали на вопросы. Кто-то из какой-то газетенки спросил, как относятся к нашему полету семьи. Всем нам, в общем, нечего было ответить. После пресс-конференции я пробовал дозвониться Елене, сперва на мобильный, потом на домашний ее матери. Ни там, ни там не ответили. Не знаю, смотрела ли она.

Я дожидаюсь ночи, когда тот я засыпает в койке рядом с остальными телами. Эмми все еще в машинном – я через дверь послушал, как она тихо похрапывает – спит или, может быть, в обмороке. Я снова прокрадываюсь к компьютеру, прихватив по пути поесть, обжираюсь, пихая еду в рот – три или четыре батончика – хватает, чтобы меня затошнило уже за едой. Я смотрю, что написал первый я – липко и сладенько. Я все стираю и пишу другое, новое – отчасти некролог, отчасти дань памяти, отчасти заявление. Хорошо получилось. Лучшее, что я мог бы написать. Правдиво. Дописав, я нажимаю кнопку «отправить» и сижу, глядя, как с трудом устанавливается соединение. Вроде бы уходит, пишет, что отправлено, но наверняка сказать не могу. Неизвестно, куда попадет это сообщение. Может, оно станет нашим последним словом или может никуда не дойти, плавать в эфире. Или останется на жестком диске и никто его не прочтет.