Книга Искатель, страница 49 – Джеймс Смайт

«Надо ее перенести», – говорит Эмми, и мы беремся – я, Квинн и Гай шаркаем с ней на руках по коридору, стараясь не уронить и не расплескать кровь, собирающуюся в складках скафандра. Мы кладем тело на стол, а Эмми становится в ногах и вздыхает.

«Не знаю, что делать, – говорит она. – Может, надо произвести вскрытие, узнать, в чем дело».

«Клапан, – говорит Гай. – Что-то испортилось, не проверили как следует. Вот что бывает от течи в скафандре, вот как от этого умирают».

«Положите ее в койку, – говорит Квинн. – Я свяжусь с Центром управления, посмотрим, что они скажут. – Он по очереди оглядывает нас. – Это уже слишком, да?»

Мы с Гаем снова поднимаем тело Ванды, после того как Эмми салфетками промокнула кровь на скафандре и стерла с шеи и лица. Вокруг глаз осталась, и мы укладываем ее в койке, запечатываем как можно надежнее, вводим ее в стазис.

«Она расходует энергию», – беспомощно говорит Гай. Он не жалуется, просто констатирует факт. Мы слушаем, как Квинн выходит на связь, а потом вытираем стол, пока он исполняет протокол безопасности. Пока он заканчивает, мы уже все расселись и ждем приказа вернуться домой, но Гай знает, что они скажут.

«Эта экспедиция слишком много значит, – говорит Гай. Эмми спорит, Квинн спорит, я не ввязываюсь. – Мы так далеко зашли, – говорит он, – и это важно». Я теперь, из подкладки, ему не верю.

«Ванда не должна была так погибнуть, – говорит он, – но миссия на первом месте».

«Пошел ты», – бросает Квинн и передает нам, что Центр приказал оставаться на месте в ожидании официального ответа. Он разрывает связь, и все молчат.

Эмми говорит, что ей нужно подышать воздухом – не в буквальном смысле, – и уходит в корму, к кладовым. Квинн идет за ней, а Гай фыркает.

«Они трахаются, – говорит он мне, оставшемуся с ним в каюте. – Точно тебе говорю». Я вижу, что я его не слушаю, потому что не знаю, хочу ли знать.

«Оставишь меня с ней на две минуты? Хочу попрощаться».

Я киваю, беру с подставки на столе камеру и выхожу. Я помню: я прошел в шлюз и стал снимать – вдруг превратился в любителя, воображающего, что многозначительные кадры помещения – холодного, пустого во всех смыслах, не считая валяющихся на полу шлангов и страховочных тросов, – могут оказаться хорошим эпизодом в истории полета. Сейчас, здесь, я наблюдаю за Гаем. Он останавливается перед койкой Ванды, сжимает кулаки, скрипит зубами. Я опасаюсь, что он станет колотить по стеклу, но нет. Он трясет койку и не сводит с нее глаз. Он пытается отдышаться, но дышать ему трудно, он хватает воздух мелкими частыми глотками. Тихо бранится, и трясет, и тянет дверцу ее койки. Рука его подползает к задвижке, но не открывает. Он не плачет. Он не буйствует. Просто мрачно смотрит в ее закрытые глаза.

Оживает сигнал вызова, и мы собираемся в каюте.

«Продолжайте движение, – говорят из Центра. – Мисс Хан – Ванда – будет погребена со всеми почестями после вашего возвращения. Сейчас просим продолжать выполнение задания».

Это не просьба, а приказ. Гай подходит и нажимает кнопку, остальные не смотрят на него – мы всплываем над полом, корабль снова приходит в движение.

Мне по телефону сообщили, что я прошел в последний отборочный этап, на отбор из избранных, и одну ночь могу провести дома – после Рождества. Семья была с нами, потому что родители Елены вернулись в Грецию, а нам не по карману было их навестить, так что у нас жила ее сестра, и мою мать тоже пригласили (в последний раз, только мы тогда не знали), и еще несколько двоюродных, живших в Лондоне, с которыми я никогда не встречался. Я зажарил гуся, потому что индейку из нас никто не любил, а мама с Еленой разделили между собой овощи, каждая устроилась на своей половине со своим ножом и доской.