Книга DARKER. Твари и хвори, страница 94 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

На улицу выскользнула фигура, укутанная в балахон. По плавности и гибкости движений Прошка угадал женщину. Может быть, это кто-то из монахинь, что ухаживают за больными. Он, сам не понимая зачем, двинул следом, держась темной стороны улицы. Быструю фигурку пожирала уже навалившаяся на округу ночная тень, женщина свернула раз, второй и стала взбираться по немощеной узкой тропке меж глиняных стен. По центру тропки, как по желобку, тек слабый ручеек. Прошка залез в него босой ногой – склизко, чуть не упал.

Женщина обернулась, но парнишка ловко вжался в черноту у куцего куста. Она постояла, всматриваясь, и тут Прошка заметил, что чуть выше, ровно за таким же тощеньким кустиком, раскинувшим острые ветки, кто-то стоит – там тьма шевелилась особенно жутко. Женщина сделала шаг, другой, и тьма метнулась ей навстречу, сжала, зачавкала.

— А кто это тут у нас? А кто это тут у нас? – прошелестел во тьме скрипучий голос. Очень знакомый.

— Ешь! – отозвался другой, грубый и тоже знакомый.

Громадная луна, неизвестно где до того прятавшаяся, скакнула прямо с неба, и площадка наполнилась мягким светом.

Прошка увидел лежащую женщину, задравшийся балахон, раскинутые руки и ноги, зияющую черную дыру на месте живота и огромного человека, погрузившего в эту дыру руки.

— Вкуснотища! Вкуснотища! – отплевываясь, сказал скрипучий.

Ручеек донес до Прошкиных босых ног теплую черную жижу. Прошка пошевелился, и песок с тропинки осыпался, зашуршал. Огромный человек развернулся и выдернул руки из живота лежащей.

Узнал!

— Кто здесь? – вкрадчиво спросил зубодер Лоран.

Но Прошка смотрел не на него, а на куклу Гиньоль в его руках. Зубастую, носатую, с огромными ладонями, перепачканную сияющей кровью, только что вынырнувшую из потрохов.

— А кто это тут у нас? А кто это тут у нас? – скрипуче запричитала кукла.

Прошка побежал вниз по тропе, как ветер. Из-под его пяток летели во все стороны и страх, и ужас, и радость…

— Так вот, Прохор, – завидев парня, сказал Пьер. Глаза у него были усталые. Столешницу перед ним покрывали мелко исписанные листы. – Доложу тебе, мой милый друг, я написал пьесу. Даже, наверное, больше чем пьесу. Это что-то… чего раньше не было. Хотя Робер утверждает, что… Да к черту этого Робера. У всех французов склонность к преувеличению. Фу-ты ну-ты, лягушатники сраные!

Пьер поднялся, подошел к Прошке и ласково потрепал его за волосы.

— Мольер, дурная твоя башка, требует от актеров вникать в сущность ролей, воображать, понимаешь, что актер-де то самое лицо и есть. Но все это прошлый век. Дерьмо собачье! А если само представление становится участником, а?! Если… форма его, да, именно!.. становится нестерпимо важнее актеров и их игры, а? Прошка?

Тот замычал в ответ. Мол, барин, согласен, но нельзя ли отпустить мою голову?

— Если само действо, происходящее, суть есть основной… как бы это сказать… аттракцион! Хрясь эту самую публику по ее довольной роже, а? Хрясь! Хрясь! Хрясь! В кровищу! – Вцепившись Прошке в волосы, Пьер мотал головой парня туда-сюда, словно хотел оторвать ее. – Хрясь! Хрясь!

7

За отсутствием в труппе дам, кроме, конечно же, великолепной Софи, Пьер и Робер пригласили на женские роли проституток. Все равно желающих участвовать в представлении больше не нашлось. Необходимо было изрядное число женщин, не стесненных нормами морали. Не местных же звать.