Книга DARKER. Твари и хвори, страница 91 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

Софи чувствовала себя то Гекатой, то Офелией, то чертовой ведьмой. Роли, сыгранные и натянутые одна поверх другой, мешались в единое…

Месье Лоран, животноподобный зубодер, ловил ее в темноте палатки, когда она возвращалась, мокрая от любовных соков, с адово бьющимся сердцем, с глазами, полными слез.

Уверенной рукой Лоран срывал с нее одежду, клал на скамью. Его сильные руки сжимали ее тело, лепили из него площадку для будущего действа – помост.

«Мое тело – сцена!» Так думала Софи, растворяясь в живительной неге, распадаясь на миллиарды частичек, а потом приходила она. Кукла. Истинный ее хозяин, ночной мучитель. Кукла танцевала на ней пляску насилия.

— Перфоманс… – бормотал зубодер Лоран.

— Грязная шлюха! – верещала кукла.

— Я не шлюха… – шептала опьяненная болью и страхом Софи. – Я – сцена!

А потом кукла входила в нее. И мир останавливался.

Как-то раз Софи, пребывая в утреннем похмелье, когда разум являет нам все произошедшее ночью в монструозном, честном свете, пожаловалась Петру. Тот отмахнулся, пробурчал что-то непонятное:

— В моменты кульминационного представления жизнь перетекает в перфоманс, и не отличить.

Софи сходила с ума. И неожиданно была этому рада.

5

Сидя за пригорком со спущенными штанами, Пьер чувствовал, что поймал удачу за хвост. Наконец-то все сошлось. И даже больше!

Зубодер Лоран с его куклой Гиньоль – находка! Сам мэтр Робер – истинная фортуна! Его, Петра, собственные нереализованные таланты, идеи, проекты – ого-го! Все это надо использовать! Только с умом. Скатать в единый клубок, скрепить, склеить, поймать озарение. Да, нужно озарение! Кишки свело спазмом, и Пьер застонал.

Он поднял глаза и увидел прямо перед собой фигуру в темном – голова замотана, глаз не видно, в руках кривая сабля. Во второй руке веревка, а там что-то невообразимое – то ли собака, то ли макака. Существо на веревке вдруг встало на задние лапы, и оказалось, что ростом оно с человека, да и вообще это человек, только чрезмерно волосатый.

— Пардон, – сказал Пьер, застегивая штаны.

Существо тявкнуло и ткнуло в него кривым пальцем. И только сейчас Пьер вдруг испугался, и не странного человекозверя, а хозяина, замотанного в темные тряпки, и его сабли. Из природной деликатности, на свой страх и риск Пьер отошел как можно дальше от лагеря и вот на тебе – напоролся на чужака.

«Лучше саблей, – подумал Пьер. – Если возьмут в плен – сварят в кипящем масле или еще чего похуже». Он сделал шаг назад и поскользнулся на куче своих испражнений. Сабля взлетела в воздух, человекозверь тявкнул. Пьер взметнул руку, заслоняясь. Погибать, лежа в собственном дерьме, – что за насмешка!

Грянул выстрел.

Когда Пьер открыл глаза, загорелые, сами уже неотличимые от мамлюков усатые гренадеры ворочали труп, рыскали по карманам. Человекозверь растянулся на песке и повизгивал – его кололи штыком. На Пьера внимания не обращали.

Один коренастый гренадер достал нож и присел рядом с трупом, срывая ткань.

— Охота тебе нож кровавить, – произнес другой гренадер. – Вон, саблей евонной.

— И то верно, – согласился первый, поднялся, взял в руки саблю, покрутил, примерился и с размаху ударил по трупу, что дрова рубил.

— Кретин! – сказал советчик, доставая трубочку. – Кто ж так рубит?

— Сам знаю! – огрызнулся первый. Утер ладонью кровавые, смешанные с потом брызги с лица и снова рубанул.