Книга DARKER. Твари и хвори, страница 88 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

Тут стоял вертикально ящик – гроб, ярмарочный балаган, грубо и небрежно укрытый тканью. Сверху табличка с кривой надписью на французском: «Лоран Мурге с куклой Гиньоль. Порошки, зубы и представления».

— Зубы! – простонал Пьер.

Кто-то пребольно пнул его по заду, и публика взорвалась смехом. Но смеялись не над ним. Из балагана вела хрипатым голосом разговор с окружающими кукла. Гипертрофированные ручищи и голова. Глазища, нос что флюгер.

— Хе-хе-хей! – закричала кукла. – Сейчас мы тебе все зубы-то повыдергаем! А ну!

Пьер схватился за рот обеими руками.

Кукла склонилась над другой куклой, которая почти Пьеру была не видна и изображала лежащего человека. Ее деревянная ладонь тряслась во все стороны, что обозначало, вероятно, страх.

Послышались отчетливо скрип, стоны, крики «ой-е-ей».

— Ага, не идет клещами! – заорала первая кукла. – Ну, сейчас я тебе задам!

Кукла сунула руку в рот товарке, и во все стороны полетели зубы. Один долетел до Пьера, и он с ужасом отметил, что зуб-то настоящий, человечий, да еще и вымазан свежей кровью.

— Хо-хо-хо! – продолжала кричать кукла. – Все зубья тебе повыдергиваю!

Публика была в восторге.

— Вместе с головой давай, рви вместе с башкой! – кричали.

— С башкой?! – всплеснула кукла огромными ладонями. – А что? Нет башки – нет зубов. А ну!

Кукла уцепилась руками за голову лежащей, поднатужилась, повертела и вдруг оторвала голову. На ткань плеснула кровь. Публика взревела. А довольная кукла выставила вперед деревянную головку – на той схематично, но весьма талантливо была нарисована грустная рожа с перемазанным красной краской ртом. Мелькнула маленькая портьера, скрывая куклу с глаз, и из-за ящика вышел гладко бритый коренастый мужчина. Поверх рубахи наброшен кожаный фартук, рукава закатаны и обнажают мощные длинные руки с ладонями-лопатами под стать кукольным.

Народ щедро сыпал монеты в протянутый мешок.

Вскоре почти все разошлись, кроме кучки мальчишек, которые что-то галдели непонятное, и пары зевак. И Пьер остался, все еще сидя на земле и держась за щеку, рядом – допитая бутылка из-под вермута. Мужчина воззрился на него сверху – монументальный, на обнаженных руках черные волосы, шрамы и синяки.

— Зуб? – спросил он Пьера.

Голос его был глубок, сочен и ни в какое сравнение не шел с карканьем куклы.

Пьер вспомнил летящие во все стороны зубья, ему поплохело, и он бухнулся затылком о землю.

3

Город пылал ненавистью.

Он распухал, питаясь смрадом гнилых госпиталей, общих могил, экскрементов, перезревших фруктов. По улочкам струился сладковатый запах разложения.

Чума все отчетливее читалась в заострившихся лицах и слезящихся глазах, и даже в облаке пыли на горизонте мерещилась смерть. И пусть болезнь пока пряталась все больше в тени, в складках пропотевшей одежды, под накидками женщин, но крысы, ее гонцы, лоснящиеся черным мехом, уже не стесняясь, грызли полуистлевший труп лошади на улице.

Прошка чувствовал, что попал в сказку. Все вокруг было интересно, аж до дрожи, – он ходил опьяненный и счастливый. Вокруг него жил чудной, яркий, так сладко пахнущий мир.

Его главным развлечением стали казни и театр.

Казнили здесь помногу. Даже больше, чем в Париже.

Местные отвечали внезапным террором. Вот болтается на веревке гусарский офицер – кишки из распоротого живота висят до самой земли.