Книга DARKER. Твари и хвори, страница 87 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

Проклятый зуб ударил по нервам, в глазах у Пьера сначала потемнело, а потом пошли скакать чертики. И в этом совершеннейшем помутнении он плеснул себе полный стакан итальянского вермута, жутко воняющего разнотравьем, прополоскал рот, стараясь, чтобы в эпицентр попал страдающий зуб, и, не удержавшись, проглотил. Вермут пылающим ядром долетел до желудка, взорвался там, и по комнате поплыл аромат полыни. Пляшущие чертики так никуда и не делись.

Пьер поворошил мусор на столе, ища, чем бы закусить – да хоть сморщенным яблоком.

В остатках еды на столе закопошился таракан – блестящий, размером с большой палец, такого и убить-то страшно. Вилкой его ткнуть, вот что. Таракан, таракан, таракашечка!

Пьер отбросил вилку и снова плеснул себе вермута. Запьешь тут. Театральная труппа, заботливо и по крупицам собранная еще на родине, расползалась, как вот те же тараканы.

Кто-то разбежался по пути, а иные уже в Париже.

Париж бурлил Революцией, будоражил, пузырился кровью. Театр выплеснулся на улицы. Театр ворвался в стены государственных зданий. Все вокруг стало театром.

Особый ярмарочный дух пантомимы вдруг закружил в воздухе. От этого театра пахло потом и кровью, шлюхами и кислым вином – отринув прошлое, театр честно был здесь и сейчас, он не стеснялся и не робел. Каждый актер в кармане хранил нож, а декорацией стал весь город.

Ветер перемен сбивал с ног – устоять было нельзя. Так их всех и осталось-то в строю – он сам да Софи, которую он выкупил почти девочкой из одного крепостного театрика. А остальные – пф-фють! Наталья Андреевна, дама основательная и крепкая, в первый же день по прибытии в Александрию слегла с расстройством кишечника. Исходила кровью. Про Доронина, насаженного на штык, что фазан на вертел, даже вспоминать не хочется. Впрочем, его и не любил никто. Есть еще Прошка, но с него какой спрос – малолетка. Еще и немой.

Зуб вновь напомнил о себе, да так, что Пьер взвыл от боли. Стукнул каблуками, схватил что-то со стола и сжал в кулак – хрустнуло, брызнуло, по запястью потек желтоватый тягучий сок, уползая медленно за манжету. Таракашечка!

Пьер брезгливо отер ладонь о столешницу, о самый край. Глотнул вермута прямо из бутылки – вкус полыни шибанул в нос, в мозгах снова полыхнуло, и Пьер, уже совсем ничего не соображая, как был, без сюртука, выбежал и бросился в жаркий котел улочек – искать зубодера.

Он метался по Каиру, что осенний лист. Спрашивал, узнавал, вчитывался в вывески. Прихлебывал вермут из бутылки. В голове шумело. Боль острым штыком ковыряла внутри.

Шальные ноги вынесли Пьера на широкую площадку. Вокруг толпилась публика, и по особой скученности и возбужденным возгласам можно было понять, что привлекло их внимание одно из двух – казнь или представление. Смерть или театр.

Солдаты, солдаты кругом в синих мундирах. То тут, то там мелькали расшитые доломаны и плюмажи кавалеристов, строгие белые и черные одежды местных и еще разноцветье той специфической публики, что сопровождает солдат в походах. Много тут было народу. Зрители дышали страстью.

Пьер ввинтился в самую гущу, стал протискиваться, упал, но пополз дальше на карачках, тыкаясь головой под коленки. Ему отдавили пальцы, кто-то обидно стукнул по голове кулаком, но он все полз и вырвался, наконец, в центр круга.