Книга DARKER. Твари и хвори, страница 85 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

mi chiamo

Ронове

Мой язык

Мой

красный язык

Свист и клекот исторг распахнувшийся bocca обезумевшие от страха occhi сместились по поверхности грязного specchio дабы узреть diavolo incarnato черное волокнистое жмущееся к ее виску лоснящееся ластящееся голодное

Марина повернула крича и немыслимый поместил ледяной свой в ее обессловленный и забрал с корнем язык а раз больше не было языка лифт пустой и красный взбирался вверх без персонажей просто лифт в Риме где ночью много пустых лифтов.

Вся эта страсть к изображению ужасов —

от недостатка простой, ясной веры в сердце.

Зачем вглядываться в эти бездны,

когда есть нравственный закон внутри.

Кто-то из великих

1

Солнце здесь напоминает большую и растаявшую шоколадную конфету. Так подумалось Софи. Растеклось дрожащим маревом по небу. Размазалось. В глазах темнеет, и некуда от него деться, от этого клятого солнца.

И все вокруг было как растаявшая конфета – липким и загорелым до черноты.

Стон сам собой вырвался у Софи из груди. Да такой стон, что жалко терять его вот так просто.

Кружили голову сладкие ароматы – острых пряностей, маслянистых благовоний, солдатского пота, гнилой рыбы, перезрелых фруктов, вонючего южного моря. Тягучие такие ароматы – они слоями лежали в жирном и влажном воздухе.

Да и сама Софи мигом стала вся как растаявшая конфета. Которую к тому же поваляли в пыли. Раздавили. Умаялась она от жары и качки, обессилела напрочь.

Вдруг закричали в самое ухо, и разобрала она только стремительное «Vite!».

А дальше как прорвало мешок с зерном: посыпалась многоголосица, покатилась по рядам, разбрасывая едва различимые французские и английские слова и совсем непонятные – клокочущие и певучие.

— Фу-у-ух! – ответила Софи и села на огромный батальонный барабан, оставленный на пристани без присмотра. Получилось это «фу-у-ух» у нее совсем по-русски, как у взопревшей купчихи, умаявшейся перед самоваром в самый жаркий летний день.

В Софи корпулентности купеческой, конечно же, нет, сложением она самая что ни на есть petit, да и где та Россия теперь? Мелькнула, привиделась посередь александрийского морока, но жарко, жарко же невыносимо – вон ленты в волосах все мокрые, кудряшки как мочало, а спина чешется. Как у кошки – одно место. Невыносимо. Фу-у-ух!

Розовая вода лениво пенилась у причалов. Паруса, паруса. Чайки, чайки. На излете бухты застыл, скособочившись, шлюп – республиканский триколор слабо колыхался на ветерке. Хорошо хоть, доплыли, прорвались – вдоль побережья шастала британская эскадра. Злые бриты не упустили бы случая пустить шлюп под вражеским флагом ко дну и не посмотрели бы, что он набит гражданскими.

Мимо Софи пробежал, скрипя тележным колесом и звонко топая пятками, черный юноша. А следом еще один – смуглый, тощий, мышцы красиво лоснятся от пота. Оба по пояс голые. Рот до ушей. Белки глаз сияют. Чернокожий так при виде Софи и вовсе вывалил розовый язык. Как собака.

Софи отреагировала новым непроизвольным стоном. «А-а-ах!» С такими, кстати, у нее никогда не было. Интересно, каково оно?

Да и вообще, у нее за время четырехнедельного путешествия на корабле и случилось-то всего два раза.

Значит, кирасирский офицер – это раз. Напористый и огромный, как бык. Смешные усы, грудь колесом, рачьи ручищи. Выносливый. Из-под него Софи выбиралась чуть живая, даже проверяла, целы ли ребра. Он сошел в Неаполе.