Книга DARKER. Твари и хвори, страница 95 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

Контингент борделя мадам Жюстин, единственного оставшегося подле французов, даже с некоторым энтузиазмом встретил предложение. Им все равно было нечего делать, поскольку боеспособное ядро армии вело изматывающие бои с османами и прочими племенами, лезущими, что тараканы, изо всех щелей этой забытой небесами земли. А обслуживать основательно поредевшие ряды ученых и прочих гражданских стало уже утомительно. К тому же денег ни у кого не было, а насморком и гонореей все обменялись по десятому разу.

Вокруг царила отупляющая обреченность. Компания захлебнулась. Даже нет, иссякла, ушла в песок, растворилась в мерцающем воздухе.

Пьер утверждал, что больные чумой и раненые умирают вовсе не из-за физических страданий, а от скуки.

— Поэтому, – возбужденно тряс обросшей головой Пьер и вскидывал кулак к звездному палестинскому небу, – мы предложим новый театр! Theatre de la peur! Theatre de cauchemar! С одной стороны, театр есть отражение реальности. Утром, так сказать, на улице, а вечером – на подмостках. Да! Так! На злобу дня! А с другой стороны? Театр суть есть развлечение, идущее дальше, не в пример прочим. Да и какие тут развлечения, спросите вы?

Пьер демонстративно разводил руками. Хотя никто его ни о чем не спрашивал.

— Пьянство! Разврат! Жажда наживы и убийства! Хотите, чтобы в театре шла речь про это? Пожалуйте, месье. Но не про это, не про это, а этим самым. Ибо не содержание, а форма становится основой. Форма бьет сразу в нос. Бац, напрямую к низменным чувствам, по скрытым человеческим грехам, низводя нас до скотского, полуживотного состояния, она, форма, как бы смотрит на них, на грехи, через подзорную трубу. Уф-ф-ф! Понятно?

Зубодер Лоран и месье Робер задумчиво молчали каждый о своем. Прошка кивал в знак согласия с зажигательной речью хозяина, однако надеялся, что его кивков никто не заметит. Их и не заметили.

— В этом что-то есть, – наконец сказал Робер. – Вы хотите пойти дальше, чем я в своей «Фантасмагории». У меня это была диковина. Иначе как про диковину, способную вызвать восторг и удивление, я про нее и не думал. А вы хотите, чтобы эта диковина произвела эффект разорвавшегося склада с порохом.

— Именно! – Пьер принялся целовать ошалевшего Робера в обе щеки. – Но не вполне так. Я хочу, чтобы от этого аттракциона публику вывернуло наизнанку, чтобы вся суть человеческая вышла наружу. Все, понимаешь ли, брат Робер, нутро ее – требуха, кровь, кишки, дерьмо, вся ее реальная, ничем не прикрытая суть!

— Мудрено, – прокряхтел зубодер Лоран. – Народ хочет простоты.

— Ну так дадим ему этой простоты! Софи! Прошка! Репетиция! Где она, мерзавка?! Прошка! Отыщи ее.

Софи, до того порхавшая, как бабочка, тут и там, с мужчины на мужчину, в последние дни впала в оцепенение. Что было, по мнению Пьера, еще хуже. В постановке ей отводилась ведущая роль. Для этого был заготовлен огромный чан, который предполагалось наполнить до краев кровью. Чьей, Пьер еще не решил.

Прошка нашел Софи лежащей в ящике зубодера Лорана. Голой и смотрящей в никуда. К ее запястьям и щиколоткам были привязаны толстые красные нити. Концы нитей змейками извивались на впалом животе.

Прошка зачарованно замер на месте. Осторожно потрогал рукой щеку, острый подбородок. Взял одну из ниточек, поднял. Следом приподнялась безвольная рука. Натянул другую ниточку, и вторая рука поднялась. Он поиграл ниточками-руками и отпустил. Руки стукнулись о деревянные борта ящика. Такая Софи Прошке не понравилась. Он помнил ее живой и зажигательной, верткой, как змея, веселой и непредсказуемой, как скоморох.