Онлайн книга «DARKER. Твари и хвори»
|
Сава вылез из погреба, аккуратно закрыл люк, пока дед катился в другую сторону. Ловко взял ухват и вытянул чугунок с картошкой и мясом. Ткнул в картошку ножиком: готово. — …нас лизали скупые дожди, нас ебали тупые труды, сквозь дурман дофамина, туман аспирина и рваные души монашьих гармоней, нам велели заби-и-и-ить… завы-ы-ы-ыть… Засты-ы-ы-ыть… — Дед, ты заебал уже, жрать садись. — О, ништяк. Дед как ни в чем не бывало встал, отряхнул рубаху, подхватил выданную Савой жестяную миску с харчами да затопал к столу перед ящиком с рассадой, сделанным из полусгнившего корпуса от телевизора. Ноги он обул в первые попавшиеся тапки: на левую – свежесплетенный лапоть, а на правую – старый резиновый сланец. Когда они сели за стол в тишине и Сава стал уплетать картошку с мясом, дед потянулся под стол за брагой. За стаканом идти, видимо, ему стало лениво, и он присосался к горлу – долго и жадно, из ноздрей у него аж клочья пены пошли. — Мясо заканчивается, – сказал Сава. – Надо сходить будет на топи. Больше-то некому. А ты меня не учил. — Бля-а-адь, мясо… – сокрушенно выдохнул дед, ахнул бутылкой об стол и запустил руку в карман штанов. – Ладно, сходим, научу. Ничего сложного, ничего вечного, ничего ясного, ничего пасмурного, драная крыша с дырками звезд, быстрые сутки тревожных забот… Бормоча все это, дед продолжал увлеченно ерзать в кармане рукой. — Дед, ты опять там хуй лимонишь?! – вскинулся Сава. – Ну хорош, хватит, тебя же еще Оля просила! Или раз ее нет, то теперь все можно?! Вместо ответа дед свободной рукой взял Саву за предплечье, из кармана вытащил нож и воткнул его Саве чуть выше запястья. Тот заорал и попытался отдернуть руку, но хватка деда была железной; он уставился Саве в лицо выпученными красными глазами. — ДЕД, ЧТО ЗА ХУ… — Хайло залепи, щ-щенок засратый. Он выдернул нож и стал методично полосовать руку Савы. Ровными глубокими штрихами – ножик оказался крепко наточен, прорезанные линии раскрывались багровыми щелями. — Дед, ты совсем ебанулся?! – проревел, заливаясь слезами, Сава. Он больше не пытался помешать деду – от любого движения становилось лишь больнее. — Залепи, кому говорю! – Дед замахнулся, целясь острием ножа Саве в глаз. Тот зажмурился. – Ты сказал, что за Ольку страдать будешь? — Но… — В бороде говно! Сказал, что будешь паутинкой сымать?! А?! Сказал, что почистишь ее, красивую и молодую, на себе ее смертушку понесешь?! Сказал?! А, сучонок ты ёбаный?! Сказал?! Он кромсал предплечье Савы, кровь пропитала клетчатую льняную скатерть, брызнула в миски с картошкой, темными веснушками усеяла дедово лицо – среди морщин и седой щетины краснела россыпь бордовых крапинок, и дед, высунув язык, слизывал эти крапинки с правого края усов. Глаза деда смотрели сквозь Саву и не моргали. — …Ты хотел быть громоотводом, смертеприемником, а, блядь? Хотел защитить сестрицу, вернуть ее чистой, светлой нежностью ее напоить, жрать говно с червями, чтоб ее из ада вызволить, ты хотел?! Ты хотел?! Ты сказал! Ты в яме не сидел, ты за мясом не ходил, ты хотел отвести, отчистить, отдраить, отодрать, осветлить, отмолить, отутюжить, отвечай, отвечай, отвечай… Голос деда постепенно затихал, но не боль от порезов. Сава смотрел на искромсанную руку и вытекающую бордовую кровь и чувствовал, как слипаются глаза, видел, как плывет дедово лицо. |