Онлайн книга «DARKER. Твари и хвори»
|
Болело изрезанное предплечье. Хорошо хоть дед перевязал его, прежде чем устраивать Саве похороны. Тряпица выглядела сухой и почти чистой, но под ней пульсировали жгучим тяжелым зудом густо наштрихованные порезы. — Пойдем, малой. Объясню кой-чего, – бросил дед и легко поднялся на ноги. * * * Они сели за стол, дед подтащил к себе поближе чугунок с картошкой, поставил рядом жестяную миску. Стал жрать и, жуя, говорить: — Мы умираем, Савк. Все мы. Точнее, всё. Ты вот не понял ни хера, зачем это я делаю, зачем пустота, гробы, землица… Ты даже не знаешь, сколько времени в сутках должно быть. — Как не знаю, пятнадцать всегда было. — Да не всегда, ебалай ты беспутный! – Дед облизал ложку и шарахнул ею Савку по лбу. Больно шарахнул. – Время умирает. И мир. И не будет Божьего суда и рая, будет ад из говна и мяса. Потому что все они сгнили. В смертушке дрянной и свирепой, в мире под топями, в кривой черноте, в никогда… — Дед, ты заёб. Дай и мне поесть. — А. Ща. Дед набрал картошки с мясом за обе щеки, тщательно прожевал, а потом сплюнул в миску. Протянул ее Саве: — Жри. — Ч-что?! — Я сказал, жри. Не нравится? Отлично! Надо так. Жри и слушай. Сава глядел на серо-буро-желтую кашу в миске. На деда и лежащий на столе нож – так и не вытертый после предыдущего истязания. Измельченная картошка выглядела как говно, а пахла брагой и дедовыми черноватыми зубами. Но за Олю нужно было страдать. Несмело подцепив пожеванные дедом харчи на палец, Сава покосился на погреб и вздрогнул. — Дед, а зачем ты замок на подвал повесил? — Затем, чтоб на Ольку не смотрел. Ты к ней приходишь – и вся ейная смерть на нее возвращается. А ты ее снимать должен, на себе носить. Не бойсь, как застучится изнутри, откроем. Скоро уже. — Застучится… Завороженный этой мыслью, Сава превозмог отвращение и тремя пальцами закинул на язык картошечно-мясной густеж, постарался проглотить побыстрее. Дед забрал миску и вывалил изо рта еще порцию. Сава, кривясь, стал зачерпывать и ее. — Вишь, Савк, это все от избытка смерти. Где живут, там и умирают, так заведено, – говорил дед, не повышая голоса, и от его серьезности становилось еще поганее, чем от мерзкой каши в миске. – Шут его знает, кто эту критическую массу трупов набрал… Мы, или енопланетяне, или бактерии какие, сколько их умирало? Квинтиллионы, наверное. Всё – химия. И мы с тобой, и землица, и травушка, и червие… Дык ведь как, если из химии такая сложная штука, как жизнь, родилась, значит, что-то ее ведет, отдельное от химии? Это тебе не мыло в корыте прополоскать, тут целый разум… Душа, эссенция, эманация… Ды хер поймешь. Она ж никакими приборами не ловится, ну, импульсы елетрические, ну, молекулки там, но откуда берется «я»… Чего червячок думает и хочет? Что травинка чувствует, когда растет и умирает? Все Божья искра, все от дня сотворения пошло… С давних пор жизнь есть, а когда гаснет она, то ее кладут в коробочку и убирают в шкафчик, вот как мы гробики в землю. — И при чем тут время? — Дык, милый мой пиздюк, а что же будет, када шкафчик переполнится? Не влезут новые коробочки. Рухнет шкафчик к ебеням свинячим, все посыплется, все смешается… И вывалится смерть наружу, и отравит не поля и колодцы, а само мироздание, которое Господь запустил умелой рукой часовщика… |