Книга DARKER. Твари и хвори, страница 121 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

Илья все увидел и понял. Он съежился настолько, насколько мог, чтобы ноги не торчали снаружи, и позволил воображаемому терморюкзаку навсегда укрыть его от всего и всех. Там, в темноте, мягкости и безопасности, его встретили змея в новогодней шапке, кабанчик с мягкими бивнями, вечно обнимающиеся коалы. Оленя не было, олень ушел.

Лёха был странным, зато по-своему одаренным. Он всегда мог найти самую короткую дорогу. Во дворе, окольцованном панельками, зародилась наша дружба. Сразу с правильной ноты: я неумело дал ему по носу, а он постарался откусить мне ухо. Из-за редкого бакугана^[8], которого я откопал в песочнице и оставил буквально на секунду, а неизвестный мне пацан примчался и прикарманил. Нам было по семь, повод для драки имелся, но закончили миром – объединили наших бакуганов в полноценную мегаколлекцию и чморили остальных детей за их жалкие наборы из трех-пяти игрушек.

Лёха показался мне слегка ненормальным: иногда вдруг ни с того ни с сего говорил о каких-то стремных вещах, типа, есть ли жизнь после смерти и как часто надо думать о Римской империи. Иногда шел, смеялся, а потом стопорился и втыкивал с минуту. В дорогу. Я его за плечи тряс, и он отмирал, дальше шли как ни в чем не бывало. Впрочем, позднее я понял, откуда ноги растут.

Семья Лёхина была с какими-то своими приколами. Они жили, воспитывали и общались непривычно, не так, как все. Почему-то много знали и говорили про энергию. Мол, не бывает случайностей или обстоятельств, есть только отрицательно и положительно заряженные потоки энергии, которые вызывают события и всегда стремятся к балансу. Поэтому за белой полосой идет черная, а за черной – белая. Лёха пытался объяснить, но мне было не очень интересно, и я ничего не понял. Пересказал как-то маме от скуки, а та сказала про Лёхину семью: они там все блаженные. Да только не в этом дело. Просто мир они иначе видели, не как мы. Может, Лёхина семья и была чудна́я, зато с душой.

У меня самого семья нормисов, только без отца. Когда мне было два, он сгорел вместе с домом – пьяный уснул, не потушив сигарету. Они с матерью тогда уже развелись, жили раздельно. Мать у меня волевая, понимающая, но строгая. Перепадало на орехи регулярно: то ободрался, то учусь не так, то еще что. Ее можно понять – дневная и вечерняя смены, годовалая дочь (моя сестра), хахаль все никак замуж не зовет… И все же на мать я немного был обижен. Мне не хватало теплоты и ласковой ладони в волосах, когда я делал успехи. А не сдержанной похвалы и пирожного в поощрение. Не в пирожных-то счастье, мам, я б тебе все пирожные выменял за теплый взгляд и «я тобой горжусь, сынок».

Соли на рану досыпало то, что я регулярно наблюдал исполнение моего желания. Но только не для меня. Лёхина мать, теть Ната, умудрялась одинаково искренне любить всех своих четверых детей. Когда я гостил в их доме, каждый раз невольно подпадал под эти потоки чистой материнской любви. Как будто я тоже ее сын, тоже часть их семьи. Так ощущался их дом – любовью и теплыми котами под боком. Там вечно пахло воском, компотом из сухофруктов, который они действительно умели варить, и опилками. Мне очень нравилось у них. Со временем я понял, что перестал быть гостем. Оставался на ночь чаще, чем моя мать считала приличным, бегал за плюшками в перерывах между уроками и допсекциями, играл с Лёхой на их компе по выходным.