Книга Кровавые легенды. Русь, страница 118 – Александр Матюхин, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич, и др.

Посреди этого кошмара Ксении мерещился знакомый голос страшного человекодерева, которое увело ее Верочку в мир живой смерти, где обитает сказка:

«Так, девочка моя, так! Отдай ей всю твою ненависть, до последнего черного осадка. Прокляни ее, и пусть она задыхается в твоем проклятии, как в могильной яме. Черпай росу тьмы, черпай слизь ужаса и выплескивай на нее».

Рудиментом разрушенного человеческого мышления сквозь Ксенино сознание прозмеилась мысль: «За что?» – и что-то внутри Ксении дико захохотало в ответ на эту вопиющую нелепость, затряслось от хохота и мучительных конвульсий.

Как можно спрашивать «за что?», когда попадаешь в страшную гравитацию сказки, где нет привычной логики, нет закономерностей, нет ничего, на что можно опереться, где детский абсурд желаний пожирает тебя со всеми твоими «да» и «нет», «действительно» и «недействительно», «истинно» и «неистинно», «возможно» и «невозможно», «обоснованно» и «необоснованно».

Откуда в этом хаосе взяться ответу на вопрос: за что?

Извиваясь в корчах, Ксения подползла к источнику света – единственному источнику света в этой внутриутробной камере. Неимоверным усилием оторвала руки от головы, выдернула пальцы-ветви из мозга и сознания, протянула их к свету. Взяла сгусток света трясущимися руками, будто плод райского дерева – древа познания добра и зла, – и вгрызлась в него, чтобы соком и мякотью утолить боль и безумие, пожиравшие ее изнутри.

Ксения грызла зубами зажженный ночник, не понимая, что она делает. Ломкий пластик хрустел на зубах, впиваясь в плоть остриями обломков. Ксения глотала свою кровь, словно сок целебного фрукта.

Кажется, становилось легче. А может быть, облегчение только мерещилось посреди кислотно-едкого беспощадного ужаса, в котором она утопала. Камнем шла ко дну. Пронизывала одну за другой мучительные стадии глубинного мрака.

Оттуда тянулись к ней руки мертвецов – взрослые, детские, мужские, женские, старческие. Все худые, удлиненные, истонченные. Ощупывали ее паучьими лапами пальцев, будто слепцы, читающие шрифт Брайля.

С прикосновением каждого пальца она мертвела, словно палец, как пиявка, высасывал из нее частицу жизни. Шепот мертвых вился тонкими жгутиками, заползал в уши, разветвлялся между черепом и мозгом. А Ксения все продолжала проваливаться в безумную черноту.

Продолжала до тех пор, пока Верочка не втянула свой язык, облизав напоследок губы, как будто только что слопала самую желанную запретную сладость.

Тогда Ксению выбросило из кошмара, и она с отупелым облегчением распласталась на полу, подавленная и опустошенная.

Верочка сгребла три волшебных камушка с ладони твари. Зажала их в кулаке с радостью маленькой собственницы. Ей казалось, что она сжимает маленьких пушистых птенцов, или скользких слизней, или ночных мотыльков – что-то живое, трепещущее, хрупкое, но пронырливое и живучее.

Злая, наивная и в то же время блудливая улыбка-червячок выгнулась на синевато-бледных детских губах.

Пока полиция билась в глухую стену, пытаясь отыскать след пропавшего ребенка, семилетней Верочки, ее обезумевшую мать Ксению Пятницкую держали в психиатрической клинике имени Ганнушкина.

Алена рассказала все, что знала о Ксении, своему дяде Герману Ковенацких, и ему крайне любопытным показался рассказ племянницы.