Онлайн книга «Город звериного стиля»
|
— Может, это неправда? Может, подлог? Ведь она болела, болела! Ты же сам видел! Она зеленая была! Она правда болела! — Что стряслось, ребятки? – дед вышел на крылечко и заторопился к ним. – Смотрю в окно, вижу: вас как скосило! Что там у вас? — Дед, ты наличкой Богодаю денег дал? – на автомате спросил Мур. — А чего? Ему ж менять… — Перевод-то отозвать можно было бы… А так – всё… — Отозвать? — Да обманули нас с тобой, – Мур кое-как встал. Галька осталась сидеть внизу, скрюченная, неподвижная, и Мур спохватился, поднял ее, прижал к себе: – Галька, ящерица моя золотая, не убивайся! Ты-то при чем! Думаешь, мы с дедой тебя винить будем? А то мы тебя не знаем! — Я… Я лучше пойду… — Куда? – остановил ее дед за плечо. – Стой, девонька. Ты что же, думаешь, мы тебя прогоним? Галька развернулась, пошла села на крылечко, закрыла лицо руками и замерла. Дед взял у Мура телефон, надел очки и посмотрел фотки. И видео, и Долька снова – на весь их тихий дворик – спросила о денежках. Дед вздохнул. Вернул Муру телефон, развел руками: — Ну обманули… Не первый раз… Люди есть люди. Планида, што ль, у меня такая – часто обманывают… – заметно было, что дед крепится, но внутри у него крошилась порода, Мур даже будто слышал шорох, с каким осыпались кусочки кремня. – Да знаешь что, Петька? А ведь хорошо, что она, щучка эта, деньгами взяла. Не дай бог, захапала б всего тебя себе, а ты, как телок, и пахал бы на нее всю жизнь… Парню-то, эва, губастому-то, как не повезло. Сожрет она его. Пава наша вишь какая, красивая, кормленая – да глаза-то у нее голодные. — Ты говорил. Зимой. Я тогда не понял… — Забудь, внучек, – усмехнулся дед, – как плохой сон. Тебе урок, да и мне, дурню старому, поучение, – он повернулся, тяжело ступая, пошел к крыльцу. Тронул Галькину макушку: – Внученька, где каша-то? — Она горелая… — А мы ее… и того, горелую… Пойдем. За едой всем почему-то стало легче. Мур ел горьковатую кашу и думал: ну и что. Теперь так. Будем играть с этого места. Переживем. Сам дурак. Когда тебя предали – это ужасно, противно, унизительно. Когда обманули больного старика, выманив громадные деньги, – это гнусно, подло, преступно. Все, Дольки нет никакой больше. И хорошо. А еще прав дед: да, хорошо, что эта погань взяла деньгами. Когда вспоминал, как целовал ее холодные губы, как обнимал гибкое, притворно льнущее к нему тело, – мутило. Стыдно быть таким дураком. Дед, тоже вроде успокоившийся, накормленный подгоревшей кашей и покупными котлетами, поспал часок, потом спустился во двор и теперь был занят делом – сидел в малухе за гранильным станочком с лупой в глазу, занимался глухариными каратами. У Гальки, с размаху ушибленной об эти фотки хуже, чем об асфальт на Коммунальном мосту, наверно, в душе болело куда ужасней. Но она не жаловалась. Сидела на порожке малухи, прислонившись спиной к косяку, подставив лицо солнышку, дремала. Мур расположился у дровяника на чурбачке и тоже не хотел уходить в дом, так уютно и спокойно было в маленьком дедовом дворе. Все они устали. И фиг с ней, с Долькой, сколько можно о ней думать? Жалкая дурочка. Пусть ее кто другой любит, раз так. Но ведь он и сам виноват – разве не лестно ему было, что к нему липнет такая красивая девочка? Меж гранитных плит росла нежная травка, из старого огородного умывальника изредка капало, щелкая по густо-зеленому листу лопуха. Казалось, снаружи нет ни города, ни мира. Это магия Суседушки? Дом под защитой? Как бы то ни было, спокойствие это не настоящее. Потому что, как «вихри враждебные»[61], над головой сгущаются проблемы. И разве деду их решать? Он вон едва живой, ему – поправляться, не делать ничего сложнее, чем для души с ювелиркой возиться. Он мастер, он художник. Его геология – и та, пожалуй, ближе к стихам, чем к наживе… Мур осознал, что давно не слышит гранильного станка. Галька, кажется, спала. Мур встал, дохромал до малухи, заглянул: |