Книга Город звериного стиля, страница 121 – Ольга Апреликова

То ли сама сочинила, то ли Егоша ей нашептала. Мур не стал спрашивать. Да, денек хороший наступает, жаркий. Ну а вдруг дождь пойдет? Похолодает? Надо как можно скорее выбираться отсюда. Как же хочется спать! Выспаться бы. Да, закрыть глаза и забыть на пару часов эту безлюдную лесную реальность, чертей, мокрые ноги, веревку, режущую плечо. И Егошу. Хорошо бы, чтоб приснилась Нева. Широкая, стальная под серым небом, величественная… Или хоть Фонтанка… Да хоть Зимняя канавка, только чтоб это был другой мир, понятный, человеческий, расчерченный на кварталы… А вот интересно, если уехать в Петербург, Егоша увяжется следом? И будет жить в Неве? Может, ей там даже понравится? Да хоть в Финском заливе. Будет балтийской нерпой притворяться. Мур оглянулся: Егоша что-то вынюхивала под соснами. Да что же для нее сделать, чтобы отвязалась, хотя спасибо ей, конечно, за защиту? А Финский залив, похоже, существует на другой планете. Да как же… деегошизироваться-то а, в конце концов? Чтобы жить уже нормальной жизнью?

— Мурчисон, а куда мы идем?

— От чертей подальше. Мы ж не посмотрели, есть ли дорога от деревни. Тропка вон ведет же куда-то, а по карте дальше еще деревни есть. Не бойся.

В середине дня они миновали какие-то круглые впадины вдоль речки – Мур не сразу понял, что это были заплывшие землей провалы старых кустарных шахт, – и пришли к руинам другой деревни. Егоша осталась валяться на отмели, а ребята отправились искать дорогу. И не нашли. Егоша как знала, что суетиться бессмысленно. Улицы заросли́, домов не осталось, только в бурьяне и крапиве – груды обрушившихся серых бревен, дранки, кирпичей. В груде склизких досок, на которых еще оставались следы синей краски, валялась чудом уцелевшая стеклянная табличка с остатками букв: «…почто… отделен… СССР… пос. Мерзлые Каши». В стороне над рекой торчала белая, словно окровавленная от битых кирпичей в кладке маленькая церковь, зиявшая пустыми окнами; под стеной в бурьяне валялась деревянная, в кованой обвязке полуистлевшая луковица с нее. Внутри церквухи только плесень и мох по грудам кирпичного боя, битые бутылки, стреляные гильзы от АК да пакостные надписи, – вера погани. Не хотел бы он тут к ночи задержаться: черти здесь, похоже, гавканьем не обойдутся.

Посреди деревни лежала круглая, словно вытоптанная поляна, в центре которой трепетала миллионами листьев жуткая осина – или несколько. Словно пять или шесть молодых деревьев кто-то всунул когда-то в грунт и перекрутил между собой – вот осины так и росли, завязанные в узлы, искореженные, озлобленные. Дороги никакой отсюда не было. Да и куда? Жутко. Неужели все сообщение шло по реке? По такой узкой уже здесь, мелкой?

Ветер все сильнее и гуще шумел в черно-зеленых вершинах. Как бы не нагнал ненастье! Галька села в траву возле Егоши и, как псине какой домашней, скормила той печенье из ИРП. Вздохнув, Мур вытащил из рюкзака карту и рассмотрел, хотя и так до последней черточки помнил, что тут на местности. До всяких дедовых зимовеек-полуземлянок и тайных избушек было безнадежно далеко. Как это в доисторические времена люди осваивали эти края? Он посмотрел вокруг: и чем тут жить? Хлеб не растет, значит, охота и рыболовство? Век за веком?