Книга Функция: вы, страница 210 – Юлия Домна

— Я тоже тебя люблю, – отвечаю я, когда та исчезает.

Сестра зажигает еще одну, подносит к глазам, и огонь наполняет ее бессонный взгляд и спускается к бесстрашным пальцам.

— Хочешь, покажу фокус? – спрашивает Габриэль.

Она ждет, когда спичка сгорит до середины, наклоняет, подгоняя огонь. Пламя ползет по древку, высвобождая головешку – черную, мертвую, – и сестра перехватывает за нее и ждет, когда сгорит основание. Все, что остается, жалобно скрюченный остов, сестра кладет на ладонь, накрывает сверху другой и крепко, молитвенно сжимает.

— Смотри, – подносит она руки к моим рукам и разъединяет ладони.

Теперь их две. Две косточки-спички. Две угольных борозды в ее глубоких ладонях: одна продолжает другую даже на расстоянии. Я провожу пальцем по сожженной спичке. Она теплая, и выпуклая, и мажет золой, я глажу ее, как крошечную птичку по спинке. Но в конечном счете, и нам обоим это очевидно, я глажу ладонь своей сестры.

Тогда Габриэль спрашивает:

— Что самое первое ты помнишь в жизни?

Я думаю и вспоминаю, но оно как-то не вспоминается:

— Не знаю. Наверное, как Пушик уронил елку. О… И календарь с козлятами на кухне. Только я не знаю, когда это было.

— Давно, – считает сестра. – Тебе было пять.

Над столом теперь висят ангелы. У них красивые сияющие лица и раскрытая бронзовая книга, одна на троих. Пушика отдали соседям. Он все время выл и скреб пороги, тревожа близняшек – крошечных, в плюшевых конвертиках одеял.

— А ты? – тихо спрашиваю я, потому что она близко и глядит мне в глаза.

— Как ты появился, – шепчет Габриэль.

— Обалдеть… – Я считаю. – Ты помнишь, что было в три года? Разве так бывает?

Сестра держит меня за руки, а я держу ее, и эта близость, ее красные губы так беспощадны в своей дневной невосполнимости, что сейчас не оставляют места для страха, вопросов и глухой придонной вины. Затем Габриэль прижимается к моему уху и дыханием заглушает все разом:

— Когда ты появился, мне тоже было пять.

* * *

Это происходит одновременно. Шарлотта отключает телефон. Габриэль рассказывает правду. Я стою в заполненном картинками коридоре. Ариадна лежит на полу. С точки зрения вселенной человеческая жизнь вообще страшно одномоментная штука, и в ней нет ни прошлого, ни будущего. Все случается либо сегодня, либо никогда.

И вот что случается сегодня.

Шарлотта убирает руку. Я открываю глаза. Все по-прежнему цветет большими, наплывающими друг на друга пятнами, разводами вещей, и прежде, чем я думаю, что это хорошая идея (потому что плохая, очень-очень плохая идея), включается уджат.

Он выправляет контуры. Он возвращает формы. Он как будто меняет местами чертеж и заливку, и поверх внутреннего наполнения предметов я вижу тонкие сусальные эскизы. Еще я вижу буквы, цифры, раскручивающиеся спирали информации, последние секунды разговора Шарлотты с Мару.

Она швыряет априкот об пол. Сестра держит меня за руки:

— Ты знал, что доктор Фольц сказал маме, что у нее не может быть детей? Они только и делают, что вспоминают об этом, думая, что мы не слышим. Он вместо лекарств насоветовал ей постичь смысл испытания и пройти его, чтобы исполнить волю господа. Но у господа вечные недомолвки по этой части, знаешь, так что они сначала мелочились. Все эти пожертвования, бесплатные обеды для ночлежек… Как я поняла, все начиналось с них… Но это потому что они втайне надеялись. На эти стремные фоточки из пуза. На свои собственные конвертики. А потом, кажется, поняли, что бога не провести всей этой мишурой. И отчаялись по-настоящему.