Книга Функция: вы, страница 209 – Юлия Домна

— Давай! Ну давай же! Здесь даже больше, чем было!

Океаны не возвращались. Два года работы рухнули, и Влад, его атра-каотика, даже Шарлотта с никами были тут ни при чем. Просто Ариадна не хотела жить. Теперь я знал это. И даже под угрозой смерти мне недоставало мужества пойти против этого знания.

— Не хватает раздражителей… Ей нужно больше энергии…

Габриэль уперлась ладонями в экран, будто пытаясь вдавить его внутрь:

— Мы использовали все, что могли.

— Не все, – возразил я. – Есть еще правда.

Сестра обернулась:

— Правда?

Я кивнул.

— Правда? – неверяще повторила она, приближаясь. – А почему, как считаешь, мы не использовали правду раньше?

— Потому что я трус.

Габриэль извернулась, поджимая ногу, содрала босоножку и швырнула в меня:

— Нет, идиот! Потому что я – есть – правда! Ты собираешься слить меня, и ради кого?! Ради ублюдка, который играет с едой?! Ради ходячего трупа?!

Я молчал. Сестра свирепо вцепилась в провода:

— Я отдала тебе все! Свое прошлое, свои воспоминания! Все, чтобы эта жизнь стала твоей! И вот как ты за это платишь? Избавляешься от меня?! Потому что я не так важна, как любой другой?! Потому что, оказывается, я тебе все время мешаю?!

Я смотрел на нее, на то, что у меня осталось от нее, на то, что, по правде, никогда не было ею, и, не знаю, я просто хотел, чтобы все закончилось. Чтобы меня тоже кто-нибудь спас, и цена не имела значения.

— Ты пожалешь, – мстительно прошипела Габриэль. – Ты не знаешь, как все устроено. Ты не справишься, потому что без меня тебе не с чем будет справляться.

— Делай, – ответил я.

И отвернулся, не желая запоминать некрасивого, не ее, в общем-то, лица.

* * *

Габриэль крадет помаду у припозднившихся гостей. Никто не пьян, почти, но родители думают, что мы спим, и запирают в самой отдаленной комнате свет, добрый смех и чудесную тихую музыку. Они не хотят, чтобы мы слышали их. А потому они не слышат нас.

В общем, Габриэль ищет в чужих сумках сигареты, а находит помаду, ярко-красную, как мак. Она густо мажется ею, глядя в полированную дверцу гардероба, прячет в карман куртки, наброшенной поверх ночной рубашки, и спрашивает у отражения:

— Я похожа на взрослую?

— Очень, – отвечаю я вместо него.

Причина, почему я тоже стою здесь, в куртке, позволяя всему этому случаться, – как обычно, страх. Она ходит во сне почти год и запрещает мне рассказывать об этом родителям, потому что (поясняет она, разбирая ночную косу на длинные волнистые потоки) они скажут, что она недостаточно усердна в молении, и, в общем-то, будут правы. Поэтому я не сплю, когда не спит она, и даже когда она спит, тоже не всегда засыпаю. Я боюсь за нее. За то, куда она ходит. За то, что́ говорит, когда ходит. За то, что иногда во сне она перестает дышать, и тогда мне приходится ее будить – звать, просить, иногда умолять проснуться. Вот почему уже почти год после полуночи я перебираюсь в ее постель. Так я всегда знаю, как она и где.

Мы выходим на балкон, он общий с соседями, оттуда перебираемся на пожарную лестницу и поднимаемся на крышу. В выемке кирпичной стены сыреет коробок спичек, и, так как у папиных гостей не оказалось сигарет, Габриэль берет его, садится на край и начинать жечь вхолостую.

— Я люблю тебя, – говорит она, роняя спичку в темноту.