Книга Функция: вы, страница 120 – Юлия Домна

Самое скверное в мальчике то, что он не плачет. Даже когда мужчина в белом халате поясняет, на словах, упражнениях и неказистом личном опыте, что горевание по умершему родственнику – первый шаг к исцелению; даже тогда, глядя в окно, мальчик говорит:

— Все в порядке. Я не хочу.

Его отправляют сюда каждую пятницу, потому что все, конечно, не в порядке. Потому что он мало спит, плохо ест и после пары месяцев присмотра за умирающей сестрой, изведшей всех сиделок (он), родителей (он!), врачей (я убью себя, если это не будетон!!!), так и не восстановился в учебе. Его отправляют сюда, потому что следующее место, куда мальчика отправят (если в течение месяца не появятся улучшения) урежет его шансы быть нормальным в разы, пропорциональные дозе препаратов в стационаре.

Но все разговоры бесплодны.

— Что ты сказал бы Габи, будь она с нами? – спрашивает мужчина.

— Она не с нами, – отвечает мальчик.

Или:

— Какое у тебя самое яркое воспоминание о сестре?

— Это не имеет значения.

Конец марта. Мальчик тлеет. Мужчина в белом делает пометки в планшете. В основном, конечно, он рисует палочки с крестиками, потому что из часовой встречи мальчик молчит сорок минут. Но все же однажды из случайных росчерков, скупых фраз и коридорных объяснений с родителями складывается образ второй девочки. Соседки маленькой Габриэль по палате. Глядя в блокнот, мужчина в белом спрашивает о ней заботливо, как о собственной скоро-пятнадцатилетней дочери, и мальчик сонно отворачивается от окна:

— Она… Да. Мне казалось, она может помочь.

Мужчина в белом знает, что девочки скончались друг за другом.

— Почему тебе так казалось?

— Рядом с ней переставало быть больно.

Он пока не знает, как пометить это, а потому чертит стилусом длинную вертикальную линию – заглавную в букве К.

— Я хотел бы уметь так же, – продолжает мальчик.

— Чтобы Габи не было больно?

Ребенок молчит, и, отнимая взгляд от блокнота, мужчина сталкивается с усталостью взрослого больного человека. Человека, годами не поднимающегося с постели, которого не отпускают родственники, доплачивая за тройную дозу обезболивающего. Мужчина помнит, у мальчика гетерохромия, но все равно, замечая под длинной неровной челкой другого цвета глаз, каждый раз немного удивляется.

— Никому, – говорит мальчик.

— Что? – Мужчина слышит, но этого недостаточно.

— Никому, – повторяет он. – Чтобы никому не было больно.

В мгновение, когда дети осознают, что мир взрослых непригоден к существованию, они решают взять его в свои руки. На их стороне юность, жажда жизни и вера в абсолютные значения. Но мир – это мир. Он неподъемен.

— Михаэль… Есть вещи, с которыми ни ты, ни я, ни даже самые сильные и отважные люди на земле не могут ничего поделать. Смерть – одна из них. Мы можем только принять…

— Для этого я здесь?

У мужчины в белом возникает чувство, что здесь – нечто большее, чем место их еженедельных встреч.

— Вы хотите, чтобы я принял, что все умирают? Тогда я смогу больше не приходить?

— Ты не хочешь приходить?

— Мне не кажется, что в этом есть смысл.

Мужчина в белом дорисовывает букву К двумя короткими диагональными зарубками. Это важная переменная. У него будет неделя, чтобы подумать над ней.

— Моя работа заключается в том, чтобы вернуть тебе хорошее настроение и здоровый аппетит. Конечно, тогда мы расстанемся. Потому что тебе станет лучше.