Книга Драма на трех страницах, страница 40 – Андрей Буровский, Валерий Казаков, Ольга Кузьмина, и др.

— Ишь чего удумал. Эту гравировку мы сделали, когда Алешенька родился. Я очень рожала еще тяжело. Помнишь? А ты всю ночь во дворе под дождем так и простоял столбом. Вовнутрь ведь не пускали. Карантин. Утром я, улучив момент, подковыляла к окну с Алешкой, а ты там, дурачок, стоишь прикрывшись газетой, и дрожишь, втянув голову в плечи. Мо-окрый.

— А то как же? Должен ведь был я убедиться, что пацан на меня похож, а не на замкомбата по тылу, — смущенно оправдывается отец.

— Вот эта вещь не из начального сервиза. — Мать, достав из коробки ещё одну чашку, вдруг начинает хмуриться. Высокий её лоб, обрамленный едва начинающими седеть прядями, прошивает дополнительная глубокая морщина.

— Мы её после докупили. Похожа, конечно, на настоящую, но если приглядеться, то не совсем. Ту же, оригинальную, я, тетеря, разбила в девяносто пятом еще. Из рук выскользнула, когда позвонили и сказали, что тебя в Гудермесе под обстрелом накрыло.

— Было дело, — кряхтит отец, потирая плечо. — Я аж на койке от неожиданности подпрыгнул, когда ты на следующий день в Моздоке в палату ко мне, словно фурия, влетела. Режимный объект, и как ведь пустили только…

— А я и не спрашивала…

— Да уж, в этом ты вся. Никто тебе не указ.

Тут взгляд отца теплеет.

— А вот из той емкости ты меня отпаивала потом отварами: ромашка, чабрец. Помнишь? — Он бережно достает из коробки фарфоровый чайник с облезлым носиком. — От пневмонии лечила. У меня тогда, после пробитого легкого, пневмонии пошли одна ж за одной. А ты травы сама собирала, сушила. В аптечных, говорила, польза не та. Веник, говорила, он и есть веник. Кстати, а что это тут за мусор в сахарнице лежит, давно хочу тебя спросить? — интересуется он, открыв крышку с очередного предмета столового гарнитура. — Трава какая-то.

Отец с опаской нюхает содержимое.

— Махра, что ли? Вроде не похоже. У той запах ядрёный.

— Убери свои лапищи. — Сделав строгое лицо, мать выхватывает предмет посуды из отцовских рук. — Роза это. Лепестки. Помнишь, на хрустальную свадьбу ты нам всю спальню розовыми лепестками выстлал? Это, значит, они. Я тогда подумала, не выкидывать же. Вот и сохранила себе чуток. А то когда ещё от тебя, солдафона, дождешься. Мне эта сахарница как родня с тех пор.

На какое-то время в воздухе устанавливается молчание. Слышно только биение мухи об окно и шуршание мыши под холодильником.

— Ну и как… как, отец, скажи, мы с тобой разводиться-то будем, раз сервиз у нас один на двоих, да еще неделимый такой? — не выдерживает паузы мать. — Если он дороже души нам обоим?

— Да уж, — тянется за папиросами отец. — Ничего не скажешь. Задачка.

— Ну что ж, пусть тогда все остается, как есть, — обречённо машет рукой родительница и смахивает украдкой что-то с краешка глаза. — Делать нечего. Перестаём разводиться.

— Куда деваться. Придется и дальше жить мне с тобой, с извергиней. — Отец с облегчением кивает и, понюхав папиросу, засовывает её обратно в пачку. — Теперь по крайней мере я хоть уже понимаю ради чего страдать приходится.

— Это верно. Что не сделаешь ради такой ценной вещи. Жизнь положишь за неё. Даже с таким охламоном-вредителем, как ты.

«Бинго! — едва удерживаюсь я, чтобы не захлопать в ладоши.

— Свершилось!»

Стараясь не дышать, я прикрываю дверь, после чего, осторожно ступая, пячусь в сторону кухни.