Книга Драма на трех страницах, страница 39 – Андрей Буровский, Валерий Казаков, Ольга Кузьмина, и др.

— Тогда что?

Наконец дочь усилием воли собирает все силы в район грудной клетки и выдыхает:

— Разводятся. Он ей клумбу с рудбекией перекопал и редис на ней заместо посадил.

— Что ты говоришь? — со вздохом облегчения качаю головой я. — Да-а… огород — это место силы, деликатное и зыбкое, как минное поле, ошибаться там, в общем, чревато. Попал, по всей видимости, твой дед, крепко влип. Кстати, развод — это еще по-божески. Мог бы и граблями про хребтине-то по старой…

— А когда мы теперь есть будем, если у них тут сплошной развод? — хнычет дочь, наступая мне тем самым на самую больную мозоль. — Скоро шесть часов, если ты не в курсе. А обедали-то в двена-адцать еще.

— Судя по всему, не вот-вот. Давай-ка мы лучше с тобой пока партийку в шахматы сгоняем. Расставляй. Чур, я белые.

Через полчаса, чувствуя, что лечу своей дочери, как гаванский портовый грузчик Капабланке, я откладываю доску в сторону и делаю вид, что есть дела и поважнее.

— Ну-ка сбегай давай, посмотри, как они там. Развелись уже? А то действительно жрать что-то хочется.

— Дом делят, — отвечает дочь, вернувшись через минуту.

— Плохо. Это значит, что закончат они не скоро ещё.

— Что значит не скоро? Я есть хочу.

— Скушай покуда яблочко.

Минут через десять дочь опять докладывает:

— Машину делят.

— А вот это уже что-то. Хотя все равно долго ещё. Ты мне знаешь? Ты напомни мне, когда они фамильный сервиз дербанить начнут. Не забудь.

Около восьми заходит дочь с докладом.

— Достали с полки коробку с чайным сервизом и разложили всё на столе.

— Ну наконец-то, — удовлетворенно тру руки я. — Кажется дело близится к кульминации. А значит, не за горами и развязка. Впрочем, я должен сам на все посмотреть, своими глазами убедиться.

Не доходя до гостиной, я для начала встаю у лестничного пролета так, чтобы меня не было видно, а мне, наоборот открывалось буквально все. Потом, приоткрыв на полпальца дверь, начинаю осторожно наблюдать, как мои несчастные родители перебирают за столом чашки с блюдцами, чайники, розеточки и тому подобную чепухистику.

Скоро до меня доносится полный возмущения голос матери.

— И ты требуешь, чтобы я вот так взяла этот сервиз и вручила тебе за здорово живешь?

— А то как же, — бескомпромиссно гудит отец и подвигает коробку поближе к себе.

— Интересно, и с чего бы это я должна?

— С того, что я главное право на него имею, он на мою зарплату был куплен. Как сейчас помню, первую получку всю отнес за него без малости. Это в тот год еще, когда мы с тобой в гарнизоне жили, под Читой. Помнишь? Сразу же после училища. Хотел таким образом тебе уют создать, заразе, чтобы ты дискомфорта вдали от цивилизации не ощущала. Мне тогда еще офицеры вокруг завидовали. Жена, говорили, у тебя настоящая декабристка. Совсем еще девчонка, а надо же, такая преданность. Подвижница. И впрямь. Никто почти из жен тамошнего комсостава в ту глухомань носу не сунул. А ты сорвалась. Завидовали все.

— Дура была потому что.

— Вот так, значит!

На лице у отца отражаются разочарование и обида.

— А я, к твоему сведению, не дурак. Поэтому как хочешь, а сервиз мой!

Отец придвигает коробку почти совсем уже к своему краю стола.

— Да ну-у… Типа… чтобы я тебе, ироду, вот эту чашечку отдала?

Мать с умилением гладит извлеченный из коробки фарфор, на котором присутствует чеканная позолотой надпись — «1980».