Книга Приют повышенной волшебности, страница 3 – koteistka

— Горький кофе полезнее, — сообщила Рита банке. — Все нутрициологи так говорят. Наверное. Я не проверяла, мне страшно.

Кофе поднялся шапкой и попытался сбежать. Рита поймала турку в последний момент — рефлекс, отточенный месяцами.

Тем временем Клеопатра запрыгнула на подоконник и уселась в первом луче солнца — луч как раз перевалил через забор и лег на подоконник ровно туда, где сидела кошка. Не наоборот. Рита давно заметила: Клеопатра никогда не искала солнце. Солнце как-то само устраивалось так, чтобы ей было удобно греться под его лучами. Раздалось требовательное, глубокое, оперное.

— М-р-р-р-а-у!

— Да, ваше величество. Завтрак будет подан незамедлительно. Знаешь, что я думаю, — сказала Рита, насыпая кошке корм (не тот самый, по желтому ценнику, но с хорошим составом, который она читала внимательнее, чем кредитные договоры, а дорогой Gastrointestinal, пачка с которым была точно самым шикарным предметом на кухне), — я думаю, у фрилансеров утро — это когда спят до одиннадцати. Или хотя бы девяти. Потом блинчики. Потом сериал. Я читала об этом. В интернете.

Клеопатра немедленно спрыгнула, посмотрела на Риту поверх миски долгим взглядом. В утреннем свете глаза у кошки были не янтарные, как обычно, а на секунду — Рита могла поклясться — чисто золотые, как два маленьких солнца. Наверное, свет так упал.

— Ну извините, там курица! — сказала Рита. — Тридцать два процента. В сравнении с тем, что ем я и остальные — практически ресторан.

Клеопатра еще секунду подержала паузу — она умела держать паузы, как актриса старой школы, — и снизошла до завтрака. Рита так и не поняла, за что каждый раз извиняется, но каждый раз извинялась. Бросая на Риту недовольные взгляды, кошка хрустела кормом. Девушка тут же услышала в голове причину этих взглядов и начала оправдываться.

— Не смотри так. Я не жалуюсь на отсутствие утр нормального человека. Я констатирую, что бывает иначе.

— Мрп, — ответила вслух Клеопатра.

А в голове прозвучало:

"Констатация принята. Блинчиков не будет. Иди работай".

Рита допила горький кофе и решила не задумываться, почему у ее кошки настолько выразительная дикция.

* * *

Двор встретил ее всей своей симфонией.

Солнце уже выбралось из-за леса и разлиновало участок в желтую клетку — тени от сетки летних вольеров лежали на траве ровными ромбами, роса на металле горела мелкими белыми искрами. Пахло мокрой травой, опилками и — с той стороны, где летняя кухня, — остывшей золой. Вчера Рита варила собакам кашу в большом котле, она оставила ее на печи, чтобы каша не теряла теплоты.

Каша, кстати, ждала и честно сохраняла немного тепла. Рита сняла крышку, и над двором поплыл запах — густой и мясной — и симфония немедленно сменила тональность. Лай стал ниже и умильнее. Мяуканье — выше и трагичнее. У сетки первого вольера материализовалась вся собачья аудитория с одинаковым выражением морд: "Мы не ели никогда. Вообще никогда, с рождения".

— Врете, — сказала Рита с нежностью. — Все врете, и вам не стыдно.

Обход был ритуалом, отработанным до автоматизма, и занимал один час и двадцать минут, если ничего не случилось, и полдня — если случилось.

Она шла вдоль вольеров и раскладывала кашу по мискам, и это была самая упорядоченная часть ее дня — маршрут со своими точными станциями и своими ритуалами на каждой.