Книга Приют повышенной волшебности, страница 10 – koteistka

— А как назвала? — спросила Ларина.

— Клеопатра.

Кошка на столе повернула голову, отреагировав на свое имя.

— Ей идет, — сказал Дима.

— Она знает, — сказала Рита. — В этом главная проблема.

— Так, зоочас объявляю закрытым, — вклинился Андрей, но голос у него был не строгий, а умиленный. Рита знала, что он сам дома держал двух дворняг и на прошлый сбор скинул пять тысяч, попросив "только не объявлять об этом при всех". — По задачам все. Дима, напиши мне подробности в личку, Рита, после обеда созвонимся по твоей новой задаче, там надо обсудить. Всем плодотворного рабочего дня… и да, Рит, чуть не забыл. Видел, сбор совсем зачах в этом месяце у тебя. Мы тут с ребятами скинулись твоим хвостатым. Оля сейчас перевод отправит. Не спорь, это не тебе, это вот ей, — он кивнул на экран, где по-прежнему царила Клеопатра. — Твоему настоящему начальству.

Квадратики с коллегами погасли один за другим. Рита осталась сидеть перед своим отражением в темном экране. Пучок с карандашом, круги под глазами, хоть и не заметная в отражении, но расцветающая на сердце бесконечная благодарность коллегам, а на столе, уже видимая в отражении кошка, которая теперь смотрела прямо на нее.

— Что? — спросила Рита.

Клеопатра смотрела немного осуждающе.

— Из лужи, да. Извини за подробности твоей биографии. Из песни слов не выкинешь.

Абиссинка моргнула — медленно, снисходительно — и вдруг боднула ее лбом в подбородок. Крепко. Тепло. И ушла по своим делам, оставив Риту со странным чувством, что ее только что не то простили, не то поблагодарили, не то пообещали что-то.

* * *

Зевс не ошибся, на соседнем участке действительно маячила его любимая баба Зина. Завидев вышедшую во двор Риту, к забору подплыла сначала цветастая косынка, а следом ее владелица, кругленькая женщина семидесяти четырех лет, с трехлитровой банкой в руках.

Банка запотела. Из-под марлевой крышки на всю улицу Первую Садовую плыл запах куриного бульона. Плотный, золотой, бесподобный запах, от которого Батон встал в вольере на задние лапы, а Ритин желудок громко напомнил, что кофе — это не еда, что бы там ни утверждала айти-индустрия.

— Ритка! — Баба Зина перегнулась через забор в своем проверенном месте, где штакетина была пониже, банка была водружена на столбик забора между их участками. — Принимай! Супчику наварила, куда мне одной столько съесть. И вот — из-за спины явился сверток в газете, а теплый взгляд соседки зашарил по вольеру Зевса — шеи куриные, мне Толик-мясник отдал, собакам сваришь. Он тебе еще обрез оставил, зайдешь после обеда. Зевсика порадуешь кашкой понаваристей.

— Баба Зина, вы святая.

— Я практичная, — баба Зина передала банку через забор с ловкостью пограничного контрабандиста. — Когда твой Зевс гавкает — ко мне ни один жулик не сунется. Это ж сигнализация бесплатная! А сигнализацию надо кормить, это все знают… Ты сама-то ела?

— Ела, — сказала Рита.

— Кофе — не ела, — припечатала баба Зина. — Вон, щеки где? Нет щек. Я в твои годы, знаешь, какая была? Во! — она показала руками, какая. — А все почему? Суп!

Рита прижала теплую банку к животу. От банки шел жар и запах дома — не этого дома, а какого-то общечеловеческого, вечного, где всегда есть суп и кто-то, кто заставляет его есть.

— Спасибо, баб Зин. — и не удержалась — Вас канонизировать надо!