Книга Приют повышенной волшебности, страница 1 – koteistka

Будильник у Риты был дикого окраса, весил три с половиной килограмма и не имел кнопки "отложить".

В пять сорок семь утра на грудь приземлился кто-то весомый и царственный. Приземлился не прыжком, как прыгают простые коты, а опустился, как опускается на трон особа, у которой все утро расписано. С точностью, которой позавидовала бы авиация.

И уставился в лицо.

Рита знала это, не открывая глаз. Она чувствовала взгляд. Взгляд имел вес, температуру и требования.

— Нет, — сказала Рита в подушку.

Будильник переступил лапами. Как всегда прицельно. По печени.

— Клео. Еще тринадцать минут. Официальный будильник в шесть.

Клеопатра — неоспоримо полновластная хозяйка дома, участка и Ритиной жизни — наклонилась к самому ее уху и издала звук. Не "мяу". Мяукать было ниже ее достоинства. Это было короткое, глубокое "мрп" — звук, который в переводе с кошачьего означал примерно: "Я услышала твою позицию. Она отклонена".

Клеопатра наклонилась ниже. Теперь Рита чувствовала на лице вибрисы — щекотное, неотвратимое прикосновение стихийного бедствия, которое пока сдерживается.

— Не смей.

Шершавый язык прошелся по ее носу. Один раз. С достоинством.

Рита задержала дыхание в надежде, что ее все-таки оставят в покое.

Но тут с тумбочки упала расческа.

Девушка открыла один глаз. За окном едва серело — рассвет только пробовал небо на краешке, свет в комнате был мутный, водянистый, как разбавленное молоко. В этом свете отчетливо виднелся силуэт, который сидел на тумбочке и, не отрывая взгляда от Риты, медленно, сантиметр за сантиметром, подталкивал лапой к краю телефон.

— Прекрати.

Лапа замерла над телефоном — вежливая пауза, предоставляющая последний шанс дипломатии.

— Все, все, встаю! — Рита села, и одеяло сползло на пол, где немедленно было оприходовано: кошка перетекла на него и свернулась с видом "так и было задумано, это теперь мое". — Знаешь, у других людей кошки как кошки. Мяукают под дверью. Скребутся. Ждут. А ты… у тебя методы гестапо.

Клеопатра посмотрела на нее снизу вверх. Но в этом взгляде было столько достоинства, словно это она, Рита, букашка у ног царицы.

"Я не кошка как кошка, я твоя любимая доченька," — прозвучал в голове ответ.

Рита привыкла к этому голосу в голове уже давно. После того как два года назад она выходила больного котенка, не смыкая глаз неделями, между ними возникла эта связь. Иногда Рите казалось, что Клеопатра понимает ее лучше, чем люди, но следом приходило осознание, что такие мысли ей шепчет одиночество. Поэтому девушка делала скидку на свою живую фантазию и воздерживалась обсуждать с психологом голос кошки в голове.

— В моем положении будет неправильно выбирать любимцев, — наконец, покачала головой девушка, потянулась, и зевнула, — Я всех люблю одинаково.

В ответ — недовольное молчание. Даже слегка обвиняющее, словно кошка знала, что действительно является любимицей, и обижалась, на то что это не признают вслух.

Рита нашарила ногами тапки. Левый обнаружился сразу, правый — под кроватью, куда его ночью, по всей видимости, отконвоировала Клеопатра: у кошки были сложные отношения с правым тапком, длящиеся с весны, не поддающиеся анализу. И нет, это были не новые тапки: в доме Риты мало что могло похвастаться новизной. Правый тапок обратил на себя внимание кошки спустя почти полтора года нахождения в одном пространстве.