Книга Лекарка для Викинга, страница 96 – Маргарита Фуаро

Он не открыл.

— Торлейв!

Эйрик посмотрел на меня.

— Дышит.

— Слабо.

Я наклонилась ближе. Дыхание было. Тонкое. Рваное. Но было.

— Держим, — сказала я. — Просто держим.

Не знаю, кому.

Им всем.

Себе.

Ему.

Ночь стала одной длинной нитью.

Кровь то останавливалась, то снова проступала. Торлейв то приходил в себя, то проваливался. Я заставляла его пить по капле, грела руки, ругалась, когда кто-то приносил слишком холодную воду, меняла ткань, проверяла живот, слушала дыхание, считала удары сердца пальцами на шее.

Эйрик держал.

Молча.

Сначала повязку. Потом плечи. Потом чашу. Потом самого Торлейва, когда того скрутило от боли. Его руки были в крови до запястий, но он не отвёл взгляда, не отошёл, не сказал ни слова лишнего.

Тора стояла с другой стороны. Подавала травы, ткань, иногда спорила взглядом, но не вслух. Один раз она сама сказала:

— Руки.

И Аста тут же плеснула ей тёплой воды.

Я почти рассмеялась.

Если выживем, надо будет отметить день, когда Тора первой попросила вымыть руки.

Часа через два Торлейв перестал холодеть.

Это не значило, что он спасён.

Но значило, что смерть пока отступила на шаг и села рядом, недовольная.

— Теплеет, — сказала Тора.

Я кивнула.

Голос не работал.

Эйрик посмотрел на меня.

— Это хорошо?

— Пока да.

— Пока?

— Я никогда не обещаю.

— Знаю.

И в этом “знаю” не было раздражения.

Только принятие.

Странное. Тяжёлое. Опасное.

Под утро Торлейв уснул.

Не провалился. Не отключился. Уснул.

Дыхание всё ещё было частым, лицо бледным, повязка требовала проверки каждый час. Но он был жив.

Жив.

Я сидела на полу рядом с лавкой и не могла подняться.

Аста уснула, прислонившись к стене. Тора, пошатываясь, пошла к очагу и сказала Гудрун, что мальчик держится. Гудрун перекрестилась бы, если бы знала такой жест; вместо этого схватилась за ключи и велела всем не шуметь.

Эйрик всё ещё стоял рядом.

— Вара.

— Я сейчас.

— Ты сказала это десять вдохов назад.

— Значит, ещё десять.

Он протянул руку.

Я посмотрела на неё.

Большая ладонь. Кровь под ногтями. Следы ночи. Рука человека, который мог отдавать приказы, держать меч, удерживать меня у стены, закрывать двери.

И той же рукой он всю ночь держал жизнь чужого мальчишки там, где я сказала.

Я вложила пальцы в его ладонь.

Он помог мне подняться.

Ноги тут же решили, что они не участвуют. Меня качнуло. Эйрик подхватил под локоть.

— Не надо, — сказала я автоматически.

— Я не держу.

— Держите.

— Чтобы ты не упала.

— Это тоже держите.

Он сразу отпустил.

Я почти рухнула обратно, но успела схватиться за край лавки.

Глупо.

Очень глупо.

Но важно.

Эйрик понял.

И не спорил.

— Прости, — сказал он.

Второй раз.

За сутки второй раз.

У этого мира сегодня явно были проблемы с устойчивостью.

Я выдохнула и выпрямилась.

— Я сама.

— Вижу.

— Нет, не видите. Вы всё время пытаетесь помогать так, будто я сейчас стану вашей.

Он замер.

Я не хотела говорить это здесь. У ширмы. У живого мальчишки. С кровью на руках. На краю полного истощения.

Но, видимо, именно там правда и вылезает. Где нет сил держать рот закрытым.

— Вы защищаете — и я снова в клетке. Вы говорите “останься” — и это звучит как приказ. Вы говорите “нужна” — и я превращаюсь в вещь, которую нельзя отдать.

Эйрик молчал.

А я уже не могла остановиться.

— Я всю ночь держала его. До этого — Кнута. Хальвдана. Йорунн. Сигурда. Сольвейг. Всех. А потом кто-то каждый раз решает, что теперь имеет право сказать, где мне стоять, куда идти и кому принадлежать. Потому что я полезна. Потому что я спасла. Потому что я должна.