Книга Лекарка для Викинга, страница 60 – Маргарита Фуаро

Бьёрн кашлянул, будто хотел предупредить меня, что я опять иду по тонкому льду. Поздно. Я уже давно на нём жила.

Эйрик долго молчал.

Потом сказал:

— В дом.

Не приказал стражнику тащить. Не схватил за руку.

Просто сказал.

И я, ненавидя себя за это, пошла.

Потому что если сейчас устрою драку посреди двора, к кургану меня не пустят уже никогда.

В лечебной кладовой пахло травами и влажной тканью. Сигурд спал на лавке, укрывшись мехом, его перевязанная рука лежала поверх одеяла. Коль ещё не принёс инструменты. На полке лежал мешочек Лив, вывернутый мной наизнанку, с тёмным горьким пятном у шва. Я спрятала его под чистую ткань, как прячут улику в плохом сериале и плохой эпохе одновременно.

Гудрун вошла через несколько минут.

— Что ты сделала?

— Почему сразу я?

— Потому что у ярла лицо, будто он съел камень, Бьёрн ушёл без обеда, а Аста дрожит, как мокрая курица.

— Хравн был у курганной тропы с Ормом.

Гудрун не стала удивляться.

Вот это мне не понравилось.

— Вы знали?

— Я знала, что Орм не сидит там, где ему велят.

— А Хравн?

Она подошла к полке, взяла чашу, поставила обратно. Лишь бы занять руки.

— Хравн ходит туда, куда другие боятся.

— Удобная привычка для человека, которому надо прятать следы.

Гудрун резко посмотрела на меня.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Все мне это повторяют. Может, пора начать объяснять?

— Объяснения не всегда спасают.

— Молчание тоже не блестяще себя показало. Рагнхильд умерла. Лив почти утопили. Хальвдан чуть не умер. Это всё тоже от избытка разговоров?

Она сжала губы.

Ключи на её поясе звякнули.

— Курган старой вёльвы — не место для твоего языка.

— А для Хравна и Орма место?

— Для них тоже нет.

— Тогда почему никто не идёт?

Гудрун наконец повернулась ко мне всем корпусом.

— Потому что курган — это не просто камни. Там старые страхи. Старые клятвы. Старые мёртвые. Люди не бегают туда ночью с факелом, как девки к ручью.

— Я не предлагаю ночью.

— Ты предлагаешь сама пойти.

— Да.

— Нет.

Я закрыла глаза.

Если ещё один человек скажет мне “нет”, я начну кусаться. Серьёзно.

— Лив там что-то спрятала, — сказала я. — Я видела.

Гудрун побледнела совсем немного. Но я уже научилась ловить такие движения.

— Что видела?

— Снег. Камень. Корни. Она что-то прятала под большим тёмным камнем у кургана.

— Многие камни тёмные.

— Этот был с трещиной. Как молния. И рядом дерево. Кривое. С вороньим гнездом.

Гудрун медленно опустилась на лавку.

Теперь я испугалась по-настоящему.

— Вы знаете это место.

Она молчала.

— Гудрун.

— Там хоронили не всех, — сказала она наконец. — Только тех, кого боялись забыть или боялись помнить.

— Вёльву?

— Старую Храфнхильд. Мать матери Лив была из её крови. Поэтому люди и шептали про ведьмовство. Лив ходила туда после смерти Рагнхильд.

— Одна?

— Иногда.

— А кто ещё?

Гудрун посмотрела на дверь.

— Сигрун.

Имя прозвучало неожиданно.

Сигрун. Дочь Бьёрна. Вдова. Та самая, что пока держалась в стороне и смотрела на меня так, будто я ей чем-то мешала и одновременно нравилась за это.

— Она помогала Лив?

— Я этого не говорила.

— Но подумали громко.

— Ты слишком много слышишь.

— Работа такая.

Гудрун поднялась.

— Сиди здесь.

— Да что у вас за любимая фраза?

— Живая женщина может спорить. Мёртвая — нет.

Она вышла.

Я осталась в кладовой и поняла, что, кажется, снова заперта заботой. Очень раздражающая форма тюрьмы.