Книга Лекарка для Викинга, страница 125 – Маргарита Фуаро

— Сначала должны говорить свободные люди.

— Она спасла моего сына, моих воинов, женщин и детей этого дома. Её голос будет услышан.

Слова легли на снег тяжело.

Не как просьба.

Как выбор.

Первый открытый.

У меня внутри что-то дрогнуло, но я не позволила себе посмотреть на него дольше одного вдоха.

Нельзя.

Гудрун сказала: не ищи защиту только в одном лице.

Я вышла вперёд.

Ветер сразу ударил под плащ. Горло пересохло. В толпе были лица, которые я знала: Сольвейг, Йорунн с мужем, Коль, Сигурд с перевязанной рукой, Хрольв, всё ещё ненавидящий меня за Кнута, но уже не бросающий камни. Олав. Фрейдис. Женщины, чьи дети ночью пили воду из моих рук.

И те, кто ждал, когда я скажу что-нибудь ведьминское.

— Я не буду говорить, что вам нельзя бояться, — сказала я.

Голос сначала вышел хриплым.

Я кашлянула.

— Я сама боюсь. Каждый день. Иногда каждый час. Когда ребёнок не пьёт. Когда рана чернеет. Когда человек перестаёт дышать. Когда в дверь летят камни.

Кто-то опустил глаза.

Не все.

Но несколько женщин — да.

— Хравн прав в одном. После моего прихода в доме стало больше страха. Но не потому, что я принесла болезнь. А потому, что я называю то, что раньше прятали за словами “судьба” и “воля богов”.

Хравн тихо усмехнулся.

— Слышите? Она судит судьбу.

— Нет, — сказала я. — Я говорю о воде.

Некоторые переглянулись.

Да. Смешно. Говорить о воде перед людьми, которые ждали рассказа о проклятиях.

— Дети заболели не все. Болели те, кто пил из одной чаши, ел одно и то же, находился рядом с больными и потом касался руками пищи. У них был жар, рвота, понос. Они теряли воду. Быстрее, чем мы успевали вернуть.

Я увидела непонимание.

Слишком много слов.

Проще.

— Тело ребёнка — как кожаный бурдюк. Если из него выливается вода, а внутрь не возвращается, он сохнет. Становится слабым. Холодеет даже при жаре. Потом сердце не может биться.

Фрейдис вздрогнула.

Я заставила себя смотреть не только на неё.

На всех.

— Я поила детей маленькими глотками. Кипячёной водой. Не потому, что это красиво. Не потому, что я шептала над ней. Потому что грязная вода может нести болезнь дальше. Общая чаша может нести болезнь дальше. Руки могут нести болезнь дальше.

— Наши матери пили эту воду! — крикнул кто-то.

— И ваши матери хоронили детей чаще, чем должны были.

Тишина ударила сразу.

Слишком резко?

Возможно.

Но слово уже вышло.

Я продолжила тише:

— Я не говорю, что раньше все были глупы. Я говорю, что мы можем делать иначе, если видим, что старое не спасает.

Тора бы, наверное, сказала: осторожнее.

Поздно.

Сольвейг вдруг вышла вперёд.

Не сильно. На один шаг.

— Моя рука не сгнила, — сказала она.

Люди повернулись к ней.

Она покраснела, но не отступила.

— Я боялась. Думала, ведьмин след. Она мыла рану. Было больно. Я её ненавидела. Потом рука зажила.

Сигурд поднял перевязанную руку.

— Моя тоже.

Кто-то хмыкнул:

— Твоя ещё не зажила.

— Но я жив, — огрызнулся Сигурд. — И пальцы двигаются. Хотите — покажу неприлично.

Несколько мужчин нервно рассмеялись.

Смех был короткий, но он сломал тяжесть.

Хравну это не понравилось.

— Раны воинов — не дети, — сказал он.

— Нет, — сказала Йорунн.

Она вышла из-за спин женщин. Бледная после родов, но упрямая. Рядом Эйнар держал свёрток с девочкой.

— Моя дочь дышит. Если бы Вара не пришла, её бы не было. И меня, может, тоже.