Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 124 – Наталья Шапа

— Хорошо, — сказала она слишком резко. — Будешь рядом. Но слушаешься меня сразу. Без споров. Без героизма. Если говорю назад — отходишь. Если говорю не смотреть — не смотришь. Если говорю бежать — бежишь.

— Даже если это будет не очень достойно?

— Особенно тогда.

Яр кивнул.

Слишком просто.

И от этого ей стало ещё тревожнее.

Кузьма вскинул лапку.

— А мне что делать? Кроме того, чтобы паниковать с пользой.

Зоря уже рассыпала соль по подоконнику и вдоль порога, чертя ножом мелкие знаки в стыках досок.

— Ты остаёшься здесь. Следишь за домом. Никого не впускаешь без моего слова. Даже если это я.

Домовой вытаращил глаза.

— Что значит “даже если это ты”?!

— То и значит. Если кто-то придёт с моим лицом — не открывай.

Кузьма побледнел так, что его и без того светлая мордочка стала почти мучной.

— Нет. Нет, вот это уже совсем плохие разговоры.

— Поэтому и слушай внимательно.

Яр вдруг сказал:

— Значит, оно может принимать чужой вид?

— Не принимать, — ответила Зоря, продолжая чертить. — Подбираться через память. Через желание. Через знакомое. Вода любит отражения. А то, что сидит за ними, ещё больше.

Она закончила первую отсечку и обернулась к нему.

— Потому и следы у двери. Не ломилось. Смотрело. Принюхивалось. Ищет слабое место.

— Нашло? — тихо спросил Яр.

Зоря посмотрела на него.

Потом на своё запястье.

Потом снова на него.

— Пока нет, — сказала она.

Но в голосе её самой не было полной уверенности.

Он подошёл ближе.

Настолько, что Кузьма сразу очень деликатно отвернулся к печи, сделав вид, будто изучает трещину в заслонке.

— Дай руку, — тихо сказал Яр.

— Зачем?

— Дай.

Она протянула.

Он взял её запястье осторожно, большим пальцем едва касаясь тёмного следа.

Тот отозвался холодной болью, но слабой. Терпимой.

Зато всё остальное стало совсем не терпимым.

Потому что после ночи и утра любое его прикосновение ощущалось сильнее, чем должно. Его пальцы были тёплые, уверенные. Кожа на ладони — чуть шершавая. И в том, как он держал её руку, не было суеты, не было жалости. Только внимание и та тихая близость, которая почему-то ранила сильнее любой нежности.

— Если станет хуже, скажешь, — сказал он.

Не спросил.

Потребовал так же спокойно, как она требовала от него.

У Зори дрогнули губы.

— Ты очень быстро учишься плохому.

— У лучшей наставницы.

Она почти улыбнулась.

Почти.

Потом выдернула руку — не грубо, но резко enough, чтобы вернуть себе хоть часть внутреннего равновесия.

— Хватит, — сказала она. — Надо собираться.

И тут, будто дождавшись именно этой секунды, с улицы донёсся далёкий, рваный, животный звук.

Не вой.

Не лай.

Мычащий, надсадный крик скотины перед смертью.

Все трое замерли.

Кузьма медленно опустил лапки.

Яр повернул голову к двери.

Зоря почувствовала, как холод по спине пошёл уже не от следа и не от воды — от чистого знания: времени действительно нет.

Она быстро затянула мешочек с солью, сунула его в карман, взяла нож, перевязь, плащ.

— Всё, — сказала она. — Пошли.

Яр уже потянулся за своим поясом.

Кузьма пискнул:

— А завтрак?

Зоря и Яр одновременно посмотрели на него.

Домовой шмыгнул носом.

— Ну мало ли, — пробормотал он. — Вдруг это наш последний спокойный голод.

После слов Зори в доме стало особенно тихо. Даже Кузьма, который обычно находил возможность пожаловаться в любой обстановке, на этот раз только тяжело вздохнул и начал суетиться уже молча, как суетятся перед настоящей бедой, а не перед обычной домашней тревогой.