Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 118 – Наталья Шапа

— Мне тогда было десять, — продолжила Зоря. — Когда умерла бабка, мать сломалась совсем. А потом одна весна, и… осталась только я.

Тон у неё был странный: без слёз, без надлома, как будто пересказ жизни, а не её боль. Только пальцы сжались в стакане, плечи чуть согнулись.

Она посмотрела на Яра — честно, открыто:

— Я сама по себе всю жизнь. Иногда кажется, если перестану держаться, исчезну вовсе.

Яр долго молчал. Потом заговорил и сам.

— Понимаю. — Голос у него стал ниже, чем обычно.— Моя сестра… звали её Алёна. Младше меня на шесть лет. Мать умерла рано — болезнь. Отец не выдержал — спился. Я был старший. Считал, что могу всё. Думал, спасу и себя, и её.

Он сжал кулак на столе.

— Но однажды… ночью. Был такой же лес, только весна. Я шёл за дровами, а её забыли закрыть в избе. Нашли утром… на берегу.

Зоря слушала молча, ничего не перебивая. Напиток в горле стал вдруг очень горьким. Он смотрел в пустоту, голос был спокоен, но в нём прозвучала усталость.

— С той поры мне казалось, что я должен выжить за всех. За мать. За сестру. За себя. Словно если ещё хоть раз не уследить — и все уйдут. А я останусь. Один.

Зоря увидела в его лице жесткую линию челюсти, дрожащую в уголке губ силу; он не из тех, кто жалуется — и потому слушать это было особенно больно. Она не сказала слов, которые говорят “всё будет хорошо”. Она просто осторожно положила свою ладонь сверху на его — и почувствовала, как под её касанием дрогнули сухие, сильные пальцы.

— Я понимаю про “остаться один”, — тихо сказала она. — Очень.

Яр посмотрел ей в глаза — внимательно, долго: в этих взглядах было больше доверия, чем в любой речи за всю их жизнь.

— Но ты не одна. Пока я здесь — ты не одна.

Она не отдёрнула руки. Он медленно перевернул её ладонь, сплёл пальцы с её.

— Ты тоже не один, — сказала она.

И тишина между ними стала другой: ни страха, ни холода; только правда, разрешение на быть честными. В этот миг Кузьма тихо-тихо, почти неслышно соскользнул с печки и юркнул в сени, бережно притворив за собой дверь — будто и стены не должны сейчас мешать хозяйке.

Яр перешёл за столом ближе, чувствуя её под своей рукой. Она тоже подвинулась — между ними не осталось пространства. Теперь было уже не важно — кто первым, кто смелее. Он медленно наклонился, и на этот раз не было спешки, неуверенности, недосказанности. Только долгое касание губ, честное, открытое, полное всей той печали, которую они успели разделить в этот вечер, и нового, осторожного тепла. Зоря чувствовала его пальцы — не просто рука в руке, а опора. Его дыхание — горячее на щеке. Его силу — не показную, не упрямую, а ту самую, которую так хотелось чувствовать под ладонью всю жизнь.

Поцелуй был глубоким, долгим; он тянулся через всю боль, весь страх, весь прошлый холод. Она потянулась навстречу, и по комнате неожиданно разлилось то чувство, которого им обоим всегда немного не хватало: спокойная вера, что всё-таки можно быть у кого-то, а не только на себе. Яр обнял её крепко, так, как обнимают, когда не нужно больше ни одного слова. Она позволила. Первой, полностью, не боясь уступить, не вспоминая учёные ведьминские страхи. В этот вечер не было чудес, не было магии, лишь тихое счастье вместе пить горькую травяную настойку, рассказывать друг другу о былом — и, наконец, быть по-настоящему рядом.