Книга Любимая женщина офицера, страница 38 – Ира Орлова

Я не спорю. И без водки нахожусь в каком-то тумане, где каждое решение бьёт рикошетом по мне же самому.

Официант бесшумно возвращается, расставляет заказ и так же незаметно испаряется. Несколько секунд Гордей просто сидит напротив, грея пузатый бокал в широкой ладони.

Потом он делает небольшой глоток, прикрывает глаза и тяжело выдыхает.

— Я ведь тоже сперва купился, – негромко произносит он.

Я поднимаю на него взгляд.

— На что?

— На её историю, – спокойно отвечает он. – На Нику твою безутешную. На весь этот спектакль.

Он откидывается на высокую спинку дивана.

— Вся такая несчастная. Бедная девочка, молоденькая, бледная. С ребёнком на руках. Глаза вечно на мокром месте, губы дрожат. «Егор пропал… Егора больше нет… Я одна в этом мире, мне так тяжело, мне страшно…»

Я морщусь. Слышать это сейчас, зная, что эта «бедняжка» творила у меня за спиной, невыносимо. Противно до тошноты.

— Жалко стало, скрывать не буду, – продолжает Гордей, глядя куда-то сквозь меня, в своё собственное прошлое. – А мне тогда, Егор, казалось, что я перед тобой в долгу. Что это я тебя не уберёг. Не досмотрел. Меня эта вина изнутри жрала так, что выть хотелось. Вот я на Нику эту вину и перенаправил. Помогал, чем мог. Из уважения к твоей памяти. И пацаны наши помогали. Думали, святое дело делаем. Семью погибшего брата тащим. А оказалось, мы просто паразитку на своей шее раскармливали, пока она на наши бабки и твои посмертные пособия себе красивую жизнь ковала.

Стыдно до жопы. Потому что я слишком хорошо знаю Комбата. Если он впрягался за кого-то, то делал это на всю катушку. Не только деньгами из своего кармана, но и пацаны подкидывали еще.

Но деньгами скорее всего всё не ограничивалось. Возможно он подключал связи, пробивал документы, выбивал для неё льготы, квартиры, врачей для Аньки. Просил людей, которые по первому его звонку ехали чинить ей кран или везли мешки с картошкой.

Вся рота думала, что оберегает память погибшего друга...

— Первое время всё нормально было, – Гордей крутит в пальцах бокал, глядя, как янтарная жидкость мажет стеклянные стенки. – Горевала, нос не высовывала. А потом девочка поняла, что напала на золотую жилу. И начала стремительно превращаться в… наглую, зажравшуюся деваху.

Он качает головой, и на его лбу прорезаются глубокие морщины.

— Молодая. Красивая. Жизнь мимо идет, а тут такие перспективы. Захотелось всего и сразу. И чтобы не напрягаться при этом.

Перед глазами тут же встает Ника. Её безупречный маникюр, который явно делали в салоне и не на последние деньги. Тяжелый, удушливый шлейф парфюма. Эта её новая, вальяжная манера говорить сквозь зубы, будто ей все кругом задолжали по гроб жизни.

И то, как молниеносно, стоило нам ступить на перрон вокзала в нашем городе, она перешла от роли рыдающей вдовы к роли жесткого прокурора, качающего свои права.

— Я сперва терпел, списывал на стресс, на молодость, – продолжает Гордей. – Потом, когда аппетиты стали совсем уж нескромными, начал её осаживать. Ограничивать. Сказал прямо, хочешь нормальной жизни, Ника, иди учись. Хватит на шее у нас сидеть. Ребёнком занимайся сама, матерью стать попробуй, а не по клубам да подружкам шляйся, пока малая с няньками наемными кукует.

Я невольно поднимаю брови, перебивая его: