Книга Любимая женщина офицера, страница 35 – Ира Орлова

С Никой я стараюсь вообще не пересекаться лишний раз. Видеть её лицо, слышать этот вкрадчивый, заботливый голосок было тошно.

А уехать нельзя. Чёртовы подписки, проверки, статус в процессе восстановления. Я привязан к этому городу невидимой колючей проволокой.

Если бы можно было, то я бы уже давно был у Нади. Плевать где. Хоть в тайге, хоть на краю света, лишь бы быть рядом с ней. Но я здесь. И я задыхаюсь.

Бреду вдоль пыльной дороги после очередной встречи с каким-то мутным юристом, который два часа жонглировал терминами и в итоге не сказал ровным счетом ничего.

Голова гудит, внутри каша из злости, бессилия и тоски по человеку, который теперь меня ненавидит.

И в этот момент рядом резко, со скрипом тормозит чёрный внедорожник. Я даже не сразу реагирую. Инстинкты притупились в этом бумажном аду.

Оборачиваюсь, только когда медленно, с тяжелым жужжанием опускается стекло.

— Ну что, сам нарешался или еще подождать? – раздаётся знакомый голос.

Батя. Комбат.

Смотрит на меня своим тяжёлым взглядом, прошивающим насквозь. И в нем всё. И знание того, в какой блудняк я вляпался, и разочарование, от которого хочется выть.

— Садись, – коротко командует Гордей Владимирович, не терпя возражений. – Прокатимся. Будем учить тебя, Егор, из окружения выходить. Раз ты сам себе его устроил.

Для меня Гордей Владимирович никогда не был просто командиром. После серого, облезлого детства в детдоме, где каждый день был битвой за лишний кусок хлеба, армия стала для меня первым настоящим домом.

А Рыков тем самым отцом, о котором мечтает каждый пацан. Тот биологический мусор, что звался моим родителем, вечно пьяное существо, морившее нас голодом и сдохшее от паленой водки в какой-то канаве, в расчет не шёл.

Я стер его из памяти еще в приюте.

Настоящим отцом стал Батя. Человек, который научил не только стрелять и выживать, но и правильным принципам. И именно поэтому сейчас мне хотелось провалиться сквозь кожаное сиденье.

Перед кем угодно можно было строить из себя жертву обстоятельств, но не перед ним. Перед Батей я просто обосрался. Знатно, запутавшись в трех соснах и бабьих интригах.

Я молчу, вжавшись в кресло. И он молчит тоже. Первые минут десять мы просто слушаем рокот двигателя.

Потом он всё-таки усмехается.

— Ну что, – произносит он наконец. – Жизнь бьёт ключом и по темечку?

— Похоже на то, – криво усмехаюсь.

— Похоже? – он бросает на меня быстрый взгляд. – Да ты, Горин, сейчас плаваешь как говно в проруби. Ни берега не видишь, ни дна не чуешь. Мути развел так, что за версту несет.

Я отворачиваюсь к окну, разглядывая серые фасады домов. Спорить даже не хочется. Язык будто прирос к гортани. Потому что он прав. Во всём прав.

Я — профессионал в зоне боевых действий и полный дегенерат в зоне мирной жизни.

— Когда ты ко мне первый раз пришёл, – продолжает он спокойно, – я тебя выслушал. Не перебивал, заметил?

Помню, конечно. Слишком хорошо помню тот разговор. Как приехал к нему в первую очередь оказавшись в родном городе, заросший, с дикими глазами, как объяснял ситуацию через слово, путаясь в именах и датах. Как сам ни хрена не понимал, как мне всё это решить.

— Я тебе тогда что сказал? – спрашивает он, сворачивая на набережную.

— Что поможете, если надо, – глухо отвечаю я.