Книга Любимая женщина офицера, страница 39 – Ира Орлова

— И что она?

— И притихла, – фыркает он с ледяной усмешкой. – Реже звонить стала. Реже лезть с вечными помогите-спасите. Даже поступила куда-то, бумажками какими-то экономическими передо мной трясла, отчетность изображала. Хитрая баба, Егор. Поняла, что нужно уйти в тень.

Он делает паузу.

— Мужик, к слову, вроде у неё какой-то постоянный тогда появился. Из местных, при деньгах.

У меня внутри неприятно царапает. Это не ревность. Какая, к черту, ревность к женщине, которую я уже мысленно готов стереть из памяти?

Омерзение. И липкое, подкатывающее к горлу осознание того, как крупно меня поимели. Куски пазла, которые раньше не стыковались, начинают складываться в одну слишком грязную и понятную картину.

Ника не просто выживала. Она жила на полную катушку. А мое внезапное воскрешение нарушило её идеальный, сытый баланс, где мертвый муж приносил стабильный доход и статус неприкосновенности, а живые любовники всё остальное.

И чтобы вернуть контроль над этой кормушкой, она пошла напролом. Уничтожая всё, до чего могла дотянуться. Включая мои отношения с Надей.

— А потом, – вырывает мня из мыслей голос Гордея, – я чисто случайно, через свои старые связи в ведомстве, узнаю, что тебя признали погибшим. И дочь твоя официально получила выплаты.

Меня продали. И, если быть до конца честным перед самим собой, обратно меня здесь никто особо и не ждал.

Моё возвращение не стало чудом. Нет. Оно стало форс-мажором, досадным сбоем в чужой хорошо отлаженной финансовой схеме.

Потому что мертвый я стою гораздо дороже, чем живой...

Мёртвый Егор Горин был идеален. Он не спорил и не качал права. Он просто лежал где-то там, в безымянной земле, и исправно генерировал на банковскую карту Ники государственные миллионы, льготы и статус безутешной, неприкосновенной вдовы героя.

Моя смерть стала для неё социальным лифтом и бессрочным абонементом на красивую жизнь без обязательств. Какая горькая, уродливая ирония...

Я столько времени выгрызал каждый вдох у смерти, зубами держался за этот мир, надеясь вернуть своё имя и своё право дышать, а оказавшись здесь, понял, что совершил жуткую тактическую ошибку.

Живой я ей не нужен. Живой я принёс с собой только проблемы, проверки и перспективу уголовного срока...

— Ты пойми, Горин, – Гордей наклоняется ближе. – Такие вещи на коленке просто так не делаются. За красивые глаза вдовы систему не прогнёшь. Законы у нас бюрократические, неповоротливые. Чтобы провернуть такое быстрое признание без тела, без прямых улик, по одним лишь косвенным свидетельствам…

Я молчу, глядя в его тёмные зрачки.

— Для этого помощь нужна, – роняет он. – Причём очень серьезная. И очень небесплатная.

Он начинает размеренно, глухо постукивать пальцами по лакированному дереву стола. Этот звук бьёт по нервам.

— Это тебе не любовная драма, не бабские сопли из разряда приревновала к медсестре, Егор. Очнись. Это уже уголовка. Это подделка документов, суды, незаконные выплаты, профильные ведомства. Вскроется и полетят погоны и головы.

Во мне медленно, но неотвратимо поднимается злость.

— Амурных дел тут мало, – спокойно, без капли жалости добивает Батя. – Кто-то сидел с ней в одной лодке. Кто-то из тех, кто имеет доступ к архивам и печатям. Кто-то очень хорошо погрел на твоей смерти руки, пока Ника изображала святую простоту.