Книга Книга Паучихи, страница 134 – Рика Иволка

Песнь внезапно прервалась, и Мэл снова посмотрела на сестру. Иллиам больше не горбилась. Она смотрела прямо на Малврае пылающим взглядом лиловых глаз, и Малврае внезапно все поняла. Поняла и упала на колени.

— Немилостивая госпожа…

Иллиам потрясла головой из стороны в сторону, и на ее лбу, щеках, веках и висках, уродуя симметрию лица, прорезалось множество паучьих глаз. Малврае вздрогнула пополам от ужаса и восхищения.

А еще она вдруг ощутила укол зависти. Почему Богиня выбрала своим вместилищем Иллиам, а не Мэл? Почему? Ведь Малврае избранная, благословленная!

— Эта девочка, – рука Иллиам нежно огладила ее же исхудавшую грудь, – настоящая дева Юдоли! А ты… жалкое отродье и мерзость! Недостойна даже видеть мой прекрасный лик. – Рука огладила изрытое глазницами лицо.

Отродье?.. Недостойна?..

Богиня сморщила нос, еще больше искажая прелестные черты Иллиам.

— Здесь слишком шумно!

Она моргнула разом всеми глазами, и стражники, что бились с Алаком, пали замертво, даже автоматон за дверью стих. Тишина. Только тяжко дышал дэв, удивленно озираясь, и хрипел колдун, распластавшись на полу в луже собственной крови. Мороки Плана Многих Удовольствий просачивались сквозь ткани реальности, тенями облетали стены, исчезая в полосах света, что проникал из окон.

Немилостивая двигалась бесшумными частыми шагами, словно бы вместо ног у нее были паучьи лапы. Она подошла к колдуну и осмотрела его. Джавад дышал урывками, с явным трудом… Похоже, нож все-таки задел его легкое.

— Поедатель из Рамашада! Какая экзотика! – Паучьи глаза снова синхронно моргнули, и кровь Джавада начала медленно сползаться под его тело, словно затекая обратно в рану. Он захрипел, задрожал и обмяк, теряя сознание. Потом страшное лицо Богини снова обратилось к Мэл. – Дар достойный. Поэтому сегодня ты не умрешь, ничтожество.

Эти слова, все эти черные слова… ей?

Да, кажется, они летели в нее, как метательные ножи, всегда попадающие в цель. Они ранили, их было так много, что от шока Малврае не чувствовала боли. Не понимала. Порченая? Ничтожество? Она? Но как? Избранная Богини не может быть порченой!

Иллиам засмеялась смехом иного мира, от которого все волоски на теле вставали дыбом. Но страшнее всего стало, когда смех резко оборвался, а лицо Богини в мгновение ока оказалось прямо над лицом Мэл.

— Ты калека, девочка, – сказала она, обдавая Малврае холодным дыханием извне. – Красивая шкатулка из обсидиана, но внутри порванный шелк и осколки стекла. Погляди на себя… – Паучьи глаза расширились, превращая лицо Иллиам в чудовищную мозаику из черных зеркал, в каждом из которых отражалось испуганное лицо Мэл. – Никчемное создание. Глупое, наивное, бесхитростное… Никакого изящества и красоты. Бризанне стоило сожрать тебя, как поступают мудрые матери с порчеными детьми. – Ее рука зависла над лицом Малврае, но не тронула, отдернулась с отвращением, словно бы… словно бы Мэл была покрыта грязью! Струпьями! Гнилью! – Потому я и покинула ее… Она потеряла разум из любви к тебе, жалкое создание. Так бывает, когда любишь тело, с которым возлежишь, дабы зачать. Глупо отдавать сердца мужчинам. – Немилостивая обратила свой паучий взор на застывшего в стороне Алактира. – Ты и в этом уподобилась матери.

Малврае не сдержалась. Закрыла глаза, лишь бы не видеть этого страшного лица, лишь бы отринуть ее слова, лишь бы не верить, лишь бы заснуть и проснуться в своем доме, в постели и крепко, с чувством, обнять мать и всех младших, хоть никогда ранее этого не делала. Она бормотала это жалкое: «Домой, домой, хочу домой», ища рукой волшебную брошь Хестина, но не находя. Она тоже разбита. Сломана, как и сама Мэл. Шкатулка с осколками.