Книга Сезон непрочитанных писем, страница 47 – Татьяна Ганская

После этого письма — ещё несколько. В каждом из них больше боли, больше пустоты. Он просил, умолял: если даже это конец, пусть будет честным. Пусть просто напишет, что всё прошло, что он должен забыть. Он умолял не молчать. Не оставлять его в тени неизвестности. Но ответа так и не было.

И вот — последнее письмо. Почерк дрожит. Бумага исписана с обеих сторон. Марта почувствовала, как у неё сжалось внутри. В последнем абзаце — не громкие слова, не истерика, а холодная, сдержанная фраза: «Если и это письмо не дойдёт, если даже ты его не прочтёшь, значит, меня больше нет — ни для тебя, ни для этого мира».

Марта сидела, окружённая письмами, будто они были не просто бумагой, а нитями, соединяющими прошлое и настоящее. Время потекло незаметно — сначала медленно, вязко, словно мёд, а потом вдруг ускорилось. В комнате царила странная тишина, не нарушаемая даже звуками с улицы. Всё будто замерло, чтобы дать Марте возможность услышать своё сердце.

Эрик, сидевший сначала неподалёку в кресле, уже давно переместился к окну, инстинктивно чувствуя, что не должен мешать. Он больше не задавал вопросов, только иногда бросал короткий, сочувственный взгляд в её сторону. Марта же почти не замечала его — она была целиком погружена в водоворот чувств и мыслей, поднявшихся в ней вместе с этими письмами. Что это было? Случайная находка? Или послание из прошлого, которое всё это время ждало, когда его наконец услышат?

Она пробовала читать вслух какие-то строки, а потом замолкала на полуслове. Улыбалась грустно, будто в этих пожелтевших конвертах хранилось чьё-то дыхание, чья-то боль. Она то сжимала бумагу в ладонях, то бережно раскладывала письма перед собой, стараясь сложить из них картину — цельную, понятную. Но картина не складывалась. Лишь тени, догадки, мучительные «а что, если…».

Эрик тихо подошёл, поставил рядом с письмами чашку с тёплым чаем и мягко сказал:

— Может, тебе нужно немного отдохнуть?

Марта молча, покачала головой. Она чувствовала, что, если сейчас отвлечется, хоть на секунду, всё рассыплется. Эти письма нельзя было отложить. Они ждали, слишком долго ждали, чтобы теперь снова оказаться непрочитанными.

Эрик вздохнул, выпрямился, и, не нарушая молчания, направился к вешалке. Он уже понял: здесь, в этой комнате, его присутствие стало избыточным.

Он застёгивал куртку медленно, будто надеялся, что за это время Марта скажет хоть слово, остановит, попросит остаться. Но она не поднимала взгляда. Он был взрослым мужчиной, не юношей, и умел распознавать моменты, когда нужно просто уйти. Не навсегда — но сейчас. Эта история, рассыпавшаяся перед ней старинными письмами, не про него. Он оказался в ней случайно, как прохожий, заглянувший в чужое окно и увидевший слишком личное.

— Я… загляну потом, — негромко произнёс он. — Позвони, если захочешь.

Она не ответила. Только подняла на него глаза — затуманенные, уставшие, в которых было слишком много всего: усталость, растерянность, боль и что-то ещё, для чего пока не находилось названия. Он понял, что она слышит. И этого было достаточно.

Когда дверь за ним тихо закрылась, Марта осталась одна. Одна не в квартире, а в вихре чужих чувств, неразгаданных мотивов, полутонов, где всё было зыбко и непонятно.

Она посмотрела на стол. Стопка писем, в которых кто-то — живой или мёртвый — взывал к любимой, ждал, надеялся, писал со всем жаром души. Кто он? Почему? Почему мама молчала о нём всю жизнь? Знала ли она вообще, что он ей писал сюда? Почему тогда она вышла замуж за другого — за её отца? Неужели бабушка?…