Книга Сезон непрочитанных писем, страница 46 – Татьяна Ганская

Марта ощущала, как за этими строками — не просто чувство, но какая-то невозможная верность. Он продолжал писать на старый адрес, зная, что письма вряд ли дойдут. «Иногда мне кажется, что, если не напишу, что-то внутри оборвётся. А пока пишу, ты как будто всё ещё где-то рядом, просто далеко», — признался он в одном из писем.

Марта опустила письмо на колени. Её сердце билось часто, но ровно. Она чувствовала: в этих строках спрятано что-то большее. Словно между строк оставлено важное, но пока неясное послание. То, что она поймёт чуть позже.

Пока это просто трогательные письма из прошлого. Тайна, которую нужно распутать.

Пальцы Марты дрожали, когда она разложила письма по хронологии. Бумага первых — тонкая, с аккуратным почерком, иногда скомканная, словно от слишком крепко сжатой руки. Но главное — это не слова, а то, что было поверх них. На полях, между строк, над абзацами — карандашом бабушкиной рукой короткие, ёмкие, едкие пометки. «Ах, какой нахал!» — стояло рядом с нежным признанием в любви. Над грамматической ошибкой — аккуратный значок исправления и лаконичное: «Грамотей». А рядом с просьбой о встрече — «Неслыханная наглость!»

Марта едва улыбнулась. Это было так в духе бабушки — строгой, взыскательной, но с огоньком. И, пожалуй, с изрядной долей материнского инстинкта — защищать дочь, пусть и от слишком чувствительного и настырного ухажёра. И всё же… Эти надписи. Это вмешательство. Возможно, эти письма никогда не доходили до адресата? Её мама, вероятно, никогда их не читала. Ни одного слова из сотен, написанных от руки с надеждой, с трепетом, с верой в ответ.

Листая дальше, Марта заметила перемену. Почерк всё тот же, но поля пусты. Ни одной надписи. Ни одного комментария сурового цензора. Конверты дальше остаются запечатанными. Их приходится вскрывать самой Марте. Видимо, в какой-то момент бабушка просто перестала их вскрывать и читать. Просто клала одно за другим в коробку, складывала, как нежелательные послания из прошлого, которое она не желала впускать в свою упорядоченную жизнь.

Марта замерла. Она осознала, что держит в руках не просто чужую переписку, а замороженное дыхание одного разбитого сердца. И вторую половину этой истории — молчание.

С каждой новой страницей в письмах всё сильнее проступало даже не отчаяние, а какая-то тишина боли, густая, затягивающая, словно туман. Он продолжал писать — нечасто, но от сердца, всё ещё полагая, что где-то там, в том доме, в той комнате, есть девушка, которую он любил. И он надеялся. Надеялся, что письма каким-то чудом дойдут до неё. До последнего.

Сначала — лёгкая ирония, вопросы: почему не отвечает, неужели обидел чем-то? Потом — извинения, уже за то, чего, возможно, не было. Потом — тревога, домыслы, жалоба на непонимание, попытки принять выбор, якобы сделанный ею. Но каждое письмо словно соскальзывало в темноту. Всё чаще — сожаления, размышления о потерянных возможностях, о неосуществлённой жизни. Затем — упрёки. Почти обвинения. Беззвучный крик между строк: почему? Почему?!

И всё же в середине пачки — особенное письмо. Длинное, написанное почти без чернил, как будто ручка царапала бумагу уже на последнем издыхании. Он описывал случайную встречу. Они виделись однажды — мимолетно, в городе, в дождливый день. Он не знал, что она тогда приехала одна. Он не знал, что это было… их последней встречей. В той встрече он уловил что-то чего так и не понял — взгляд, который не сказал ничего, но дал всё почувствовать. Она не объяснила ничего, просто побыла с ним рядом и исчезла.