Книга Сезон непрочитанных писем, страница 43 – Татьяна Ганская

— Ай! — воскликнул он и резко присел, схватившись за пальцы ноги.

Марта кинулась к нему. В глазах — тревога, но губы всё равно чуть тронула невольная улыбка.

— Живой?

— Кажется, да. Но это знак, что пора прерваться, — пробормотал он с натянутой усмешкой, с трудом поднимаясь и опираясь на спинку ближайшего кресла.

— Сядь. Сиди. Я сама, — распорядилась она. Это прозвучало не как просьба, а как забота, обернутая в мягкий приказ.

Эрик не спорил. Он устроился в старом кресле с облезлыми подлокотниками, которое Марта нежно называла «бабушкиным троном». Она мельком подумала, как уютно он в нём смотрится, будто всегда здесь был. Словно эта сцена происходила не впервые, а много лет подряд, как повторяющаяся глава в какой-то забытой семейной книге.

— Хочешь, я тебе что-нибудь сыграю? — спросила она, желая вернуть лёгкость момента.

— Только не «К Элизе» Бетховена, — с улыбкой попросил Эрик, корча смешную гримасу.

Марта рассмеялась. Как же это всё было странно и… правильно. Словно бы именно так и должно было быть. Она провела ладонью по крышке инструмента. Пальцы привычно коснулись клавиш — холодных, гладких, с лёгкой шероховатостью на некоторых, где стёрлась эмаль. Эти клавиши помнили её маленькие пальчики, первые гаммы, капризное ворчание бабушки и похвалу мамы. Но когда Марта нажала первую ноту, та прозвучала глухо, дребезжаще.

— О… — нахмурилась она и нажала другую. И снова — будто фортепиано заболело, простудилось. Всё звучало фальшиво, неправильно.

Она наиграла короткую фразу — что-то из Шопена, что с детства знала наизусть. Но звуки рвались, как ветхие нитки. Музыка не получалась, словно застревала где-то внутри инструмента, внутри её самой.

— Он ужасно расстроен, — тихо сказала Марта, будто извиняясь, — не звучит так, как должен был.

— Или как ты помнишь? — мягко добавил Эрик.

Марта кивнула. Она вдруг поняла, что в этом звуке — не только старость фортепиано, но и её собственная усталость. Как будто инструмент был отражением её самой. Переживший многое. Стоящий не на своём месте. Немного забытый. И всё же — ещё способный звучать, если его правильно настроить.

— Я вызову мастера, — сказала она, закрывая крышку. — Такое чувство, будто что-то мешает, застряло в нём внутри.

Эрик встал с кресла, едва прихрамывая, подошёл ближе и положил руку ей на плечо.

— Так, сейчас посмотрим. Может, в нём кто-то поселился? Не волнуйся, дорогой, сейчас мы тебя полечим, — театрально приподнял он бровь.

Фортепиано звучало странно, словно кто-то спрятал в его нутре чью-то печаль. Марта попробовала сыграть снова, нажав пару клавиш: в ответ послышался сдавленный, хриплый аккорд. Что-то было не так. Она встала, подошла ближе, приподняла верхнюю крышку — и сразу всё стало ясно. Там, среди вековой пыли и паутины, уютно устроилась коробка. Небольшая, чуть примятая, перевязанная тонкой серой верёвкой. Старая обувная коробка — от дамских туфель, вероятно. Её края были замяты, а сама она покрыта лёгким слоем пыли, как воспоминание, давно забытое в укромном уголке сознания.

— Наверное, это она не давала мне нормально играть? Видимо, сдвинулась с места, когда мы его таскали туда-сюда, — удивлённо пробормотала Марта.

— Ну что, не иначе как бабушкины миллионы? — с улыбкой предположил Эрик, выглядывая из-за её плеча. — Или фамильные драгоценности. Готов удалиться, если ты решишь пересчитать сокровища без свидетелей.