Книга Сезон непрочитанных писем, страница 40 – Татьяна Ганская

Он рассказывал ей, как в детстве тоже бегал по этим улицам, как ел пирожки у школьной подруги, которая жила прямо над старой аптекой. Говорил, как с отцом делал кораблики из дерева и пускал их по каналу в парке возле театра. Его голос был размеренным, тёплым, с редкими искрами смеха, и Марта слушала не столько сами истории, сколько их интонацию. Эрик будто открывал перед ней двери в маленькие тайные миры — свои, уютные, не претенциозные.

Марта улыбалась, иногда кивала, но её мысли были немного в стороне. В глубине души она боролась с собой. Неужели всё может быть так просто — человек рядом, осень вокруг, красивый день — и от этого становится легче дышать? Неужели это не ловушка, не иллюзия? Она боялась называть это каким-то чувством, даже симпатией. Это было что-то другое. Покой. Спокойствие. Уютное чувство, что ты рядом с тем, кто ничего от тебя не требует, просто идёт с тобой рядом.

Но где-то на самом дне сознания звучал вопрос: имеет ли она право на это? На это тёплое, пусть и мимолётное, хорошее?

Они дошли до небольшого мостика через канал. Вода лениво плескалась о бетон, и в этой тишине, нарушаемой лишь редкими криками чаек, Марта остановилась. Ветер подул чуть сильнее, подняв в воздух охапку сухих листьев, и один из них, кружась, упал прямо на её плечо. Эрик осторожно снял его и, словно невзначай, задержал ладонь на её плече чуть дольше, чем было нужно. Марта ощутила это прикосновение всем телом — не как жест, не как намёк, а как факт: она рядом с живым, тёплым человеком, которому небезразлична.

И всё же — она не позволяла себе смотреть ему в глаза дольше положенного, не позволяла своим пальцам случайно коснуться его пальцев, когда они шли рядом. Внутри неё боролись два чувства: осторожная радость от новой близости и глухой страх быть несправедливой, нечестной — перед собой, перед ним, перед прошлым, которое ещё не совсем отпустило.

«Если бы ты знал, как сильно я боюсь снова впустить кого-то в свою жизнь…» — хотелось сказать, но она молчала. Вместо этого Марта только посмотрела на воду, на отражения домов, дрожащих в осенней воде, и тихо произнесла:

— Какой красивый день.

Эрик кивнул. Он ничего не спросил. Не стал торопить или нарушать её молчание ненужными словами. Просто стоял рядом, руки в карманах, взгляд — туда же, в воду, в этот город, в осень. И Марта поняла, что сейчас не нужно говорить ничего. Просто стоять рядом — этого достаточно. Пусть всё, что должно быть, будет. В своё время.

* * *

Марта сидела на краю кровати с кружкой остывшего чая и смотрела на тени, ползущие по стене от старой лампы с бахромой. Тени казались ей живыми. Как мысли — едва уловимые, изменчивые, пугливые. Она тянулась к ним, пыталась ухватить, сформулировать, но они ускользали, как капли на запотевшем стекле. Она искала повод. Повод увидеться с Эриком ещё раз. Стыдно было признаться самой себе: ей просто хотелось его видеть, слышать, находиться рядом. Не потому, что он что-то обещал. И не потому, что он был кем-то особенным, хотя, возможно, и был. А потому, что с ним было легко. Спокойно. Тепло. Безопасно.

Но сказать об этом? Прямо, открыто? Она бы скорее сгорела от стыда. Как маленькая девочка-школьница, что, опустив глаза, суёт записку на парту: «Ты мне нравишься, а я тебе?» и сразу убегает в коридор, не дождавшись ответа. Почему же так? Почему нельзя просто, по-взрослому подойти и сказать: «Ты мне приятен. Мне хорошо с тобой. Давай продолжим?» Почему легче придумывать нелепые отговорки, чем заглянуть в глаза и признаться?