Книга Сезон непрочитанных писем, страница 38 – Татьяна Ганская

— Как ни парадоксально, но я, знаете, никогда не умел молчать и быть тихим в библиотеке, — с мягкой самоиронией признался Эрик, перебирая очередную стопку. — Меня за это выгоняли из читального зала университетской библиотеки ещё на первом курсе. А теперь я работаю в национальной библиотеке. Такая вот ирония судьбы.

Марта улыбнулась. Ирония действительно была, но в отличие от сухого академического юмора, в его голосе звучала та самая человечность, за которую хочется цепляться в сложные моменты жизни.

Он говорил просто, ненавязчиво. И всё время не забывал, зачем пришёл: одни книги перекладывал налево, другие — направо, третьи аккуратно ставил в стопку у стола. Но между делом он задавал вопросы. И как-то получилось, что Марта рассказала ему также очень много. Не планировала. Не готовилась. Просто разговор сам собой перетёк из области «какие книги у вас есть ещё?» в область «а как давно умерла ваша бабушка?».

Она говорила тихо, почти шёпотом, но искренне, не приукрашивая. Про город, в котором прошло её детство. Про квартиру, которая теперь кажется чужой и родной одновременно. Про бабушку. Эрик не вставлял комментариев, не перебивал. Он лишь кивал, смотрел ей в глаза мягким, внимательным взглядом, в котором не было ни жалости, ни скуки, ни равнодушия. Он не торопился. Время будто замедлилось в полумраке комнаты. Лишь тиканье часов в коридоре да шорох страниц под его пальцами.

В какой-то момент Марта поняла, что её голос не дрожит. Что ей не хочется плакать. Что она говорит — и с каждым словом внутри становится чуть легче. Она даже не заметила, как допила кофе. Как села на пол рядом с книгами и, не чувствуя усталости, продолжала слушать Эрика, когда он начал рассказывать об интересных старых книгах, которые находил у своей бабушки, когда та ещё была жива. Как он хранил обложку, даже если страницы были испорчены. Потому что «каждая книга как человек: у неё должна остаться своя рубашка, хоть и заштопанная».

И Марта кивала. Она всё понимала.

Свет настольной лампы касался его щёк, золотил пряди на висках, подчёркивал мягкие складки у глаз. Он сидел на полу напротив, прислонившись к стенке старого комода, и его присутствие ощущалось так естественно, словно он всегда здесь бывал, с самого начала — друг семьи, забытый и вернувшийся, чтобы помочь.

Марта ловила себя на странном ощущении, будто между ними не только эта комната и книги, но ещё что-то неосязаемое, тихое и тонкое, как осенняя паутина в солнечном свете. Такое не объяснить словами. Она не влюблялась. Но то, как ей стало спокойно рядом с этим человеком, было почти чудом. После стольких месяцев одиночества, тревоги, обиды, бессилия… теперь — просто тишина и кто-то рядом, кто не просит ничего, просто… слушает.

Когда Эрик взглянул на часы и виновато улыбнулся, Марта вдруг почувствовала, как сжалось сердце. Она не хотела, чтобы он уходил. Хотела, чтобы этот уютный вечер — лампа с бахромой, запах кофе и шелест страниц — длился ещё немного, как сон, от которого не хочется просыпаться.

— Спасибо, — сказала она, провожая его к двери, — за то, что пришли. И за то, что… были здесь.

— Я ещё не закончил, — ответил он тепло. — Ещё несколько стопок книг осталось. Если позволите, я приду завтра. После работы. Или когда удобно.