Книга Сезон непрочитанных писем, страница 119 – Татьяна Ганская

Но атмосфера говорила об обратном. Здесь не было вражды, тени былого напряжения. Всё было обустроено по-доброму, с вниманием, с душой. Скатерть в снежинках, свечи в тонких подсвечниках, ароматный штоллен, слегка обсыпанный сахарной пудрой, детский смех и тихий шёпот взрослых за бокалами. Марта украдкой смотрела на Сандру, пытаясь распознать хоть тень осуждения или ревности, хоть крошечную нотку напряжения, но находила только доброжелательность. Это смущало её даже больше, чем если бы на неё смотрели холодно.

Позже, когда Эрик и Марта на несколько минут остались вдвоём у окна, она смотрела, как лёгкий снежок ложится на стекло, не решаясь заговорить первой. Он сам тихо, почти шёпотом начал объяснять:

— Мы с Сандрой были очень разными. Слишком разными, — сказал он, не отрывая взгляда от ёлки в углу комнаты, украшенной тонкими серебряными нитями и маленькими разноцветными игрушками. — Мы ссорились по любому поводу — ерунда могла перерасти в бурю. Я тогда думал, что это нормально. Что страсть, эмоции — признак любви. А оказалось, просто несовместимость.

Он повернулся к Марте, заглянул ей в глаза:

— Но это не значит, что мы враги. Мы не имели права ими стать. Ради девочек. Мы с Сандрой решили, что будем как… условные двоюродные брат и сестра. Нам не нужно жить вместе, чтобы быть семьёй. Только в другом смысле. У нас общие дети. Мы родственники. И это теперь навсегда.

Марта слушала его и вдруг поняла, насколько глубоким и спокойным стал этот мужчина. Его слова не звучали как оправдание, как попытка сгладить неудобства. Это была просто правда. И в этой правде — было удивительное спокойствие и взрослость.

Дочери Сандры и Эрика между тем носились по комнатам, смеялись, стреляли хлопушками, устраивали кукольный театр за шторами и строили маленькие домики из подушек под журнальным столом. Сандра, смеясь, вытирала со скатерти пролитый морс, а Эдгар угощал гостей яблочным пирогом по рецепту своей бабушки. Всё было без тени притворства. Без неловкости. Без второго дна.

И Марта впервые позволила себе не оценивать, не бояться, не искать подвоха — просто быть здесь, в этот вечер, с этими людьми.

Когда часы на консоли пробили одиннадцать, взрослые и дети собрались в гостиной. Кто с бокалом шампанского, кто со стаканом лимонада. Сандра поставила на проигрыватель виниловую пластинку — лёгкий джаз с бархатным голосом певицы из шестидесятых наполнил комнату мягкими вибрациями. Эдгар, смеясь, пытался научить младшую девочку открывать мандарин одной рукой, а старшая, София, встала рядом с Мартой и неожиданно обняла её.

— Ты классная, — шепнула она ей на ухо, как будто говорила секрет, который не должен был услышать даже её отец.

Марта машинально провела ладонью по её волосам, и внутри неё что-то защемило — от нежности, от благодарности, от осознания, что она сейчас стоит в месте, где её приняли, где ей доверяют, где она уже не чужая. Она посмотрела на Эрика. Он разговаривал с Сандрой и Эдгаром — непринуждённо, спокойно, как человек, у которого в жизни наконец-то всё сложилось, как должно.

Ещё недавно, каких-то две-три недели назад Марта даже представить не могла, что окажется в такой сцене. Что будет не одна, не сломанная, не выжженная изнутри. А вот — она здесь, в этой гостиной, среди этих людей, и её никто не выгоняет, не осуждает, не держит на расстоянии. Всё наоборот. Её будто вплели в их мир — бережно и с доверием.