Книга Сезон непрочитанных писем, страница 112 – Татьяна Ганская

Она чувствовала себя посторонней на собственной премьере. Как актриса, пришедшая на съёмочную площадку и обнаружившая, что её роль отдали другой. Да, она стоит тут, всё слышит, кивает, даже улыбается, как положено. Но где-то внутри у неё только, что щёлкнул замок: она не верила, что всё это происходит на самом деле. И, быть может, именно эта нелепая лёгкость, доброжелательность и простота пугали её сильнее всего.

— А ты красивее, чем прошлая папина подруга, — без всякого стеснения сказала младшая из девочек, с абсолютно обезоруживающей детской прямотой глядя на Марту.

Вся группа на миг замерла, будто кто-то случайно нажал на паузу. Воздух вокруг натянулся, как струна. И Марта вдруг поняла, что даже к этому была не готова. К детской искренности, к неотфильтрованной правде, которая не нуждается в подводках и обоснованиях.

Её сердце ёкнуло — не от боли, не от стыда, а скорее от растерянности. Она не знала, что сказать. Не знала, как правильно отреагировать. Она чувствовала себя так, будто попала в чужой, очень близкий, но всё же не её мир, где уже установлены свои связи, свои шутки, своя история. Её история, как бы она ни старалась, только-только начиналась. И начиналась не по её сценарию.

— А почему ты плакала? — тут же добавила девочка, глядя на неё огромными ясными глазами без какой-либо задней мысли.

Вот это уже было больно. Вопрос, в котором не было ни капли насмешки, но и никакого сочувствия — просто желание понять. Понять чужую взрослую боль, которую эта девочка с маленькими бантиками в волосах едва могла себе представить.

Марта почувствовала, как её дыхание сбивается. Она не могла придумать, что ответить, и, возможно, к лучшему, что кто-то ответил за неё.

— Её очень взволновала месса, — тихо сказала Сандра, бывшая жена Эрика, присев рядом с дочерью. — Ты ведь помнишь, как тяжело было маленькому Иисусу: он родился в сарае, среди овечек, коровок и осликов…

И все заулыбались. Кто-то рассмеялся мягко, искренне, по-доброму. И даже Марта — сквозь внезапный, щемящий ком в горле — тоже выдавила улыбку. Не потому, что было весело. Потому что иначе было нельзя. Система, в которую она внезапно попала, не терпела фальши. Это была система искренности, открытости, живого человеческого тепла. И в ней она чувствовала себя обнажённой и тронутой до глубины души.

Марта всё ещё стояла рядом с церковью, ощущая себя не собой, а тенью самой себя. Все участники этой сцены были ей теперь знакомы… и совершенно чужими. Слишком гладко, слишком гармонично, слишком правильно всё было. Ни капли той напряжённости, которую она ожидала. Ни упрёков, ни надменности, ни снисходительных улыбок. Только спокойная доброжелательность, граничащая с теплом. Сандра, эффектная, уверенная женщина, её муж — спокойный, сдержанный, надёжный до мозга костей. Дочери — живые, искренние. И Эрик выглядел органично рядом с ними, словно никогда и не выходил из их круга.

Когда Сандра, с тем же дружелюбным тоном, пригласила их с Эриком к себе на рождественский ужин, Марта на миг онемела. От удивления, от нежелания вторгаться, от страха снова стать лишней.

— Спасибо, — выговорила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но, пожалуй, в другой раз.

Сандра кивнула:

— Конечно. В другой раз. Праздники ведь сегодня не заканчиваются.