Книга Сезон непрочитанных писем, страница 109 – Татьяна Ганская

Она опустила глаза, боясь, что ещё один взгляд на него сломает её окончательно. Марта была не готова к этому. Совершенно. Её сердце будто провалилось куда-то в живот, там зажалось и замерло. Мгновенно вспотели ладони, в ушах зазвенело, а глаза начали плавать в черноте, которая понемногу захватывала периферию зрения. Ещё чуть-чуть — и она потеряет сознание прямо здесь, на скамье, среди богобоязненных, мирных прихожан, под взглядом Девы Марии, что всё так же печально смотрела из бокового алтаря.

Так вот почему он тогда в кафе вежливо, но категорически отказался от ключей. Так вот почему он ушёл, оставив её стоять на улице среди снежинок и рождественских гирлянд, с растерянной душой, полной любви и боли. Он не мог начать с ней новую жизнь — потому что старая жизнь у него никуда не делась. У него была семья. Были дети, о которых Марта только мечтала.

О Господи… Марта почувствовала, как вся её кожа покрывается липким потом, а внутренности сжимаются в болезненный узел. Теперь она — та самая женщина, которая врывается в чужую семью. Разрушительница. Любовница. Искусительница. Блудница. Она как та девчонка из политехнического университета, из-за которой её собственный муж предал её и их брак. Боже, как же больно!

Марта впервые в жизни почувствовала себя грязной. Мерзкой. Непростительно мерзкой. Она хотела выскочить отсюда, убежать, раствориться в ночи, скрыться от этих глаз, этих скамеек, этих рождественских гимнов, но… она не могла. Она сидела глубоко, в углу бокового нефа. Чтобы встать и выйти, нужно было поднять как минимум трёх-четырёх человек, извиниться, протиснуться… На глазах у всех, посреди мессы. Она не могла этого сделать. Не сейчас. Не в этом состоянии.

Она застряла. Внутри храма. Внутри своей вины. Внутри собственного стыда. В ловушке, откуда не было выхода.

Марта сидела, сцепив пальцы в замок, сжав челюсти, чтобы не застонать вслух. Слёзы душили её, но они уже не шли наружу, будто внутри всё уже выжжено до сухости. Она ощущала себя остовом, оболочкой, муляжом человека, которому нечем дышать, негде спрятаться и некого винить, кроме себя.

Эрик… Она вспоминала, как он смотрел на неё. Тот долгий взгляд. Он же всё понял. Всё знал. Узнал её. И всё равно смотрел. Но что это был за взгляд? Сожаление? Презрение? Укор? Он не улыбнулся, не кивнул, не сделал ни одного жеста. Просто смотрел — ровно, спокойно, сдержанно. Как человек, у которого теперь есть внутренний барьер, за который он больше её не пустит. Имеет ли он право на это? Конечно. А имеет ли она право что-то объяснять? Наверное, нет.

Рядом сидела его семья. Его настоящая жизнь. Женщина — ухоженная, светловолосая, сдержанная. Девочки — такие, какими Марта представляла своих детей.

Она почувствовала, как её мечты рассыпаются внутри с тихим, но неумолимым треском. Вся ткань надежды, сотканная из зимних прогулок, ёлочных игрушек, запаха кофе и слов «Я дома», оказалась лишь сном. Иллюзией.

И теперь, в канун Рождества, под звуки музыки, среди света и разноцветных витражей, Марта знала: она не только не станет счастливой — она и не заслуживает этого счастья. Потому что забыла, как быть внимательной. Потому что не спросила. Потому что снова доверилась. А может, потому что просто выбрала не того?

Храм пел, пел колыбельную усталому и измученному миру. И Марта, неподвижная и отрешённая, была в этом мире одна. Совсем одна.